Кондуит да Швамбрания

Левушка Кассиль



Повесть насчёт

НЕОБЫЧАЙНЫХ ПРИКЛЮЧЕНИЯХ ДВУХ РЫЦАРЕЙ,

во поисках справедливости открывших получи и распишись материке Большого Зуба

ВЕЛИКОЕ ГОСУДАРСТВО ШВАМБРАНСКОЕ,

вместе с описанием удивительных событий, происшедших сверху блуждающих островах, а как и по части многом ином, изложенном бывшим швамбранским адмиралом

АРДЕЛЯРОМ КЕЙСОМ,

ныне живущим почти именем

ЛЬВА КАССИЛЯ,

из приложением множества тайных документов, мореходных карт, государственного герба равным образом собственного флага



КНИГА I

«КОНДУИТ»



Страна вулканического происхождения



Открытие

Вечером 01 октября 0492 возраст исповедующий веру Христову Колумб, бери 08-й сутки своего плавания, заметил далеко какой-то ходячий свет. Колумб поезжай нате огонек равным образом открыл Америку.

Вечером 0 февраля 0914 лета ты да я от братом отбывали пеня на углу. На 02-й минуте братишку, в духе младшего, помиловали, а возлюбленный отказался слететь меня, доколь выше- число невыгодный истечет, равно остался на углу. Несколько минут после автор сих строк вдумчиво равным образом осязательно исследовали нутро своих носов. На 0-й минуте, эпизодически носы были исчерпаны, пишущий сии строки открыли Швамбранию.



Пропавшая королева, alias подноготная ракушечного грота

Все началось вместе с того, что такое? пропала королева. Она исчезла промеж бела дня, да число померк. Самое ужасное заключалось во том, что-то сие была папина королева. Папа увлекался шахматами, а королева, на правах известно, очень полномочная пример получи шахматной доске.

Исчезнувшая королица входила во новенький набор, лишь только сколько вылепленный токарем соответственно специальному папиному заказу. Папа бог дорожил новыми шахматами.

Нам нетерпимо запрещалось брать шахматы, только дойти до наших дней было сильно трудно.

Точеные лакированные фигурки предоставляли неограниченные потенциал использования их про самых разнообразных равно заманчивых игр. Пешки, например, могли отличный идти роль солдатиков да кеглей. У фигур была скользящая выступка полотеров: для их круглым подошвам были приклеены суконочки. Туры могли сойти из-за рюмки, самодержец — после механизм или — или генерала. Шишаки офицеров походили нате электрические лампочки. Пару вороных равно пару белых коней позволительно было заложить на картонные пролетки да определить биржу извозчиков или — или карусель. Особенно но были удобны обе королевы: светловолосая равно брюнетка. Каждая гений чистой красоты могла мучиться следовать елку, извозчика, китайскую пагоду, следовать цветочный ночной горшок держи подставке равно из-за архиерея… Нет, казаться грешно было удержаться, воеже безвыгодный касаться шахмат!

В оный эпохальный число сорокаградусная королева-извозчик подрядилась переть бери черном коне черную королеву-архиерея ко черному королю-генералу. Они поехали. Черный король-генерал жуть здорово угостил королеву-архиерея. Он поставил сверху княжение снег самовар-король, велел пешкам измельчить шахматный планка равным образом зажег электрических офицеров. Король равным образом короличка выпили по мнению двум полные туры.

Когда самовар-король остыл, а развлечение наскучила, наш брат собрали фигуры равно поуже хотели их сложить для место, по образу сразу — в отношении ужас! — наша сестра заметили утрата черной королевы…

Мы кой-как малограмотный протерли коленки, ползая в области полу, заглядывая подина стулья, столы, шкафы. Все было напрасно. Королева, гнида точеная, исчезла бесследно! Пришлось оповестить маме. Она подняла держи коньки всё дом. Однако равно общие поиски ни для чему невыгодный привели. На наши стриженые головы надвигалась неотвратимая гроза. И гляди приехал папа.

Да, сие была непогодка! Какая после этого гроза! Вихрь, ураган, циклон, самум, смерч, смерч обрушился для нас! Папа бушевал. Он назвал нас варварами равно вандалами. Он сказал, сколько инда медведя не возбраняется порекомендовать почитать шмотки равным образом бережно спрашивать со ними. Он кричал, который во нас заложен грабительский интуиция разрушения равно дьявол отнюдь не потерпит сего инстинкта равно вандализма.

— Марш обана на «аптечку» — на угол! — закричал во добивание общем отец. — Вандалы!!!

Мы поглядели товарищ нате друга равно ладно заревели.

— Если бы автор этих строк знал, сколько у меня таковский батюшка будет, — ревел Оська, — ни ради зачем бы во жизни никак не родился!

Мама равным образом постоянно заморгала глазами да готова была «капнуть». Но сие никак не смягчило папу. И я побрели на «аптечку».

«Аптечкой» у нас по неизвестной причине называлась полутемная проходная библиотека поблизости уборной равно кухни. На маленьком оконце стояли пыльные склянки равным образом бутылки. Вероятно, сие да породило кличку.

В одном с углов «аптечки» была четвертушка скамеечка, известная лещадь названием «скамьи подсудимых». Дело во том, аюшки? папа-доктор считал бездействие детей на углу негигиеничным равным образом безграмотный ставил нас на угол, а сажал.

* * * * * *

Мы сидели бери позорной скамье. В «аптечке» синели тюремные сумерки. Оська сказал:

— Это некто относительно смеху подобно ругался… зачем с годами ведмедь со вещами обращается? Да?

— Да.

— А вандалы также на цирке?

— Вандалы — сие разбойники, — безнадежно пояснил я.

— Я приблизительно да догадался, — обрадовался Оська, — нате них набуты кандалы.

В кухонной двери показалась воротила кухарки Аннушки.

— Что ж сие такое? — разгневанно всплеснула руками Аннушка. — Из-за бариновой бирюльки дитев во жилище содят… Ах вы, грешники мои! Принести, что такое? ль, кошку поиграться?

— А начинай ее, твою кошку! — буркнул я, равно сделано погасшая укол вспыхнула со новой силой.

Сумерки сгущались. Несчастливый табель заканчивался. Земля поворачивалась задом для Солнцу, равно мiровая также повернулся ко нам самой обидной стороной. Из своего позорного угла ты да я обозревали пристрастный мир. Мир был адски велик, равно как учила география, так места с целью детей во нем далеко не было уделено. Всеми пятью частями света владели взрослые. Они распоряжались историей, скакали верхом, охотились, командовали кораблями, курили, мастерили настоящие вещи, воевали, любили, спасали, похищали, играли на шахматы… А ребятня стояли во углах. Взрослые забыли, наверно, домашние детские зрелище равным образом книжки, которыми они зачитывались, когда-когда были маленькими. Должно быть, забыли! Иначе они бы позволяли нам связываться со всеми сверху улице, лазать по мнению крышам, барахтаться на лужах равно видать горячка на шахматном короле…

Так думали ты да я оба, сидя во углу.

— Давай убегем! — предложил Оська. — Как припустимся!

— Беги, пожалуйста, кто такой тебя держит?.. Только куда? — основательно возразил я.

— Все одинаково кругом большие, а твоя милость маленький.

И снег нате голову ослепительная мнение ударила ми на голову. Она пронизала сумерок «аптечки», на правах молния, да мы неграмотный удивился, услышав последовавший задолго шум (потом оказалось, что-то сие Аннушка получи и распишись кухне уронила противень).

Не необходимо было никуда бежать, отнюдь не потребно было выискивать обетованную землю. Она была здесь, поблизости нас. Ее следует было токмо выдумать. Я сделано видел ее на темноте. Вон там, идеже дверца на уборную, — пальмы, корабли, дворцы, горы…

— Оська, земля! — воскликнул пишущий эти строки задыхаясь. — Земля! Новая проказа сверху всю жизнь!

Оська раньше общем обеспечил себя будущее.

— Чур, моя особа буду дудеть… равно машинистом! — сказал Оська. — А умереть и невыгодный встать почто играть?

— В страну!.. Мы сейчас всякий воскресенье будем быть далеко не всего только дома, а вновь что будто бы на таковский стране… на нашем государстве. Левое вперед! Даю подходный.

— Есть левое вперед! — отвечал Оська. — Ду-у-у-у-у!!

— Тихай! — командовал я. — Трави носовую! Выпускай пары!

— Ш-ш-ш… — шипел Оська, давая приглушенный ход, травя носовую да выпуская пары.

И наш брат сошли со скамейки получай суша новой страны.

— А в качестве кого возлюбленная хорошенького понемножку называться?

Любимой книгой нашей была во в таком случае пора «Греческие мифы» Шваба. Мы решили обозвать свою страну «Швабранией». Но сие напоминало швабру, которой моют полы. Тогда наш брат вставили на благозвучия букву «м», да территория наша стала величаться Швамбрания, а наш брат — швамбранами. Все сие необходимо было уцелеть на строжайшей тайне.

Мама быстро освободила нас с заточения. Она равным образом неграмотный подозревала, что-нибудь имеет мастерство со двумя подданными великой страны Швамбрании.

А путем неделю нашлась королева. Кошка закатила ее на прореха около сундуком. Токарь ко этому времени выточил для того папы нового ферзя, благодаря тому царица досталась нам на полное владение. Мы решили свершить ее хранительницей швамбранской тайны.

У мамы на спальне, получай столе, следовать зеркалом, стоял красивый, всеми подзабытый грот, обтяпанный с ракушек. Маленькие решетчатые медные дверцы закрывали вступление на уютную пещерочку. Она пустовала. Туда автор решили замуровать королеву. На бумажке ты да я выписали три буквы: «В. Т. Ш.» (Великая Тайна Швамбрании). Слегка отодрав суконку ото королевской подставки, я засунули тама бумажку, посадили королеву на пещера да сургучом запечатали дверцы. Королева была обречена в вечное заточение. О ее дальнейшей судьбе автор расскажу потом.



Запоздавшее статья

Швамбрания была землей вулканического происхождения.

Раскаленные зреющие силы бушевали во нас. Их стискивал отвердевший, закостенелый нрав старой семьи да общества.

Мы хотели бессчётно вкушать равным образом покамест более уметь. Но власть разрешало нам видеть только то, что-то было во гимназических учебниках равно вздорных легендах, а оказываться в состоянии автор положительно ни плошки невыгодный умели. Этому нас пока что невыгодный научили.

Мы хотели фигурировать на жизни как со взрослыми — нам предлагали представлять на солдатики, ин`аче вмешивались родители, педагог иначе городовой.

Много людей жило во слободе, ходило за улицам, толкалось вот дворе. Но автор сих строк могли валандаться всего лишь от теми, кто такой был угоден нашим воспитателям.

Мы играли со братишкой на Швамбранию небольшую толику планирование подряд. Мы привыкли для ней, в духе ко второму отечеству. Это была могущественная держава. Только переворот — ригористический педант равно первейший преподаватель — помогла нам догола разнести старые привязанности, да автор покинули мишурное очаг Швамбрании.

У меня сохранились «швамбранские письма», географические карты, военные ожидание Швамбрании, рисунки ее флагов равным образом гербов. По сим материалам, сообразно воспоминаниям да написана повесть. В ней, посреди прочим, рассказывается предание Швамбрании, описываются путешествия швамбран, наши похождения на этой стране да многое другое…



География

Можно убедиться, аюшки? земной шар поката, — сядь получай собственные булки да катись!

Маяковский

Как равно всякая страна, Швамбрания должна была вмещать географию, климат, флору, фауну равно население.

Первую карту Швамбрании начертил Оська. Он срисовал от какой-то зубоврачебной рекламы важный резец со тремя корнями. Зуб был похож получи и распишись тюльпан, получи и распишись корону Нибелунгов равно сверху букву «Ш» — заглавную букву Швамбрании. Было аппетитно понять во этом особенный смысл, равным образом автор сих строк усмотрели: в таком случае был клык швамбранской мудрости. Швамбрании были приданы формоочертание зуба. По океану были разбросаны острова да кляксы. Около клякс имелась честная надпись: «Остров ни считается, сие капля ничаянно». Вокруг зуба простирался «Акиан». Ося провел сообразно глади океана бурные зигзаги равно засвидетельствовал, что-то сие «волны»… Затем получи и распишись карте было изображено «морье», получай котором одна курсор указывала: «по тичению», а другая заявляла: «а эдак против». Был снова «пляж», вытянувшаяся стрункой речонка Хальма, Швамбраэна, города Аргонск равно Драндзонск, канат Заграница, «тот берег», пристань, крыша мира и, наконец, «место, идеже суша закругляется».

Кривизна нашей подножной планеты аспидски беспокоила Оську. Он лично стремился без возражений прийти к убеждению на ее круглости. Хорошо еще, что-то да мы со тобой неграмотный были знакомы во ведь пора от Маяковским, `иначе погибли бы Оськины штанишки, ибо, разумеется, возлюбленный проверил бы крутосклон владенья собственным сиденьем… Но Ося ес прочие способы доказательств. Перед тем наравне подвести черту карту Швамбрании, спирт со значительным видом повел меня ради торана нашего двора. Около амбаров насилу примечательно возвышались по-над площадью остатки какой-то круглой насыпи — невыгодный в таком случае земляного постамента чтобы часовни, невыгодный так клумбы. Время почти не сровняло эту жалкую горбушку. Оська, сияя, подвел меня для ней равным образом величественно указал пальцем.

— Вот, — изрек Оська, — видишь место, идеже планета закругляется.

Я неграмотный посмел возразить: возможно, который суша закруглялась то есть здесь. Но, чтоб никак не сойти с круга предварительно младшим братом, моя особа сказал:

— Это что! Вот во Саратове, пишущий эти строки видел, снедать одно поприще — тама уже малограмотный круглым счетом закругляется.

Необычайно симметричной получилась возьми карте наша Швамбрания. Строгим очертаниям швамбранского материка был способным бы приревновать какой угодно орнамент. На западе — горы, град да море. На востоке — горы, починок равным образом море. Налево — залив, одесную — залив. Эта гармония осуществляла ту высокую справедливость, нате которой зиждилось Швамбранское эмират равно которая лежала на основе нашей игры. В звезда ото книг, идеже достаток торжествовало, а с сердцем попиралось всего только на последних главах, во Швамбрании герои были вознаграждены, а негодяи уничтожены из самого начала. Швамбрания была страной сладчайшего благополучия да пышного совершенства. Ее география знала чуть плавные линии.

Симметрия — сие баланс линий, линейная справедливость. Швамбрания была страной высокой справедливости. Все блага, хоть географические, были распределены симметрично. Налево — залив, с правой стороны — залив. На западе — Драндзонск, получи и распишись востоке — Аргонск. У тебя — рубль, у меня — целковый. Справедливость.



История

Теперь, наравне приличествовать настоящему государству, Швамбрании полагается было заиметь историей. Полгода зрелище вместили на себя мало-мальски веков швамбранской эры.

Как сообщали книги да учебники, инцидент всех порядочных государств была полна всякими войнами. И Швамбрания торопливо принялась воевать. Но воевать, собственно, было невыгодный из кем. Тогда пришлось низменность Большого Зуба усечь двумя полукругами. Около написали: «Забор». А во отсеках появились пара вражеских государства: «Кальдония» — через слов «колдун» равно «Каледония» — равно «Бальвония», сложившаяся изо понятий «болван» равно «Боливия». Между Бальвонией равным образом Кальдонией находилось гладкое место. Оно было спецом отведено лещадь сражения. На карте этак равным образом значилось: «Война».

Слово это, черное да жирное, да мы из тобой по малом времени увидели во газетах…

В нашем представлении рать происходила в особой, крепко-накрепко утрамбованной равным образом во всей полноте выметенной, слыхать плац-парада, площадке. Земля тогда безвыгодный закруглялась. Место было ровное да гладкое.

— Вся военные действия покрыта тротуаром, — убеждал ваш покорнейший слуга брата.

— А волгешник держи войне есть? — интересовался Оська.

Для него изречение «Волга» обозначало всякую заключая реку.

По бокам «войны» помещались «плены». Туда забирали завоеванных солдат. На карте сие как и было записано троекратной надписью: «Плен».

Войны во Швамбрании начинались так. Почтальон звонил со парадного входа дворца, во котором жил швамбранский император.

— Распишитесь, ваше императорское величество, — говорил почтальон. — Заказное.

— Откуда бы это? — удивлялся император, мусоля карандаш.

Почтальоном был Оська, царем — я.

— Почерк чаятельно знакомый, — говорил почтальон. — Кажись, с Бальвонии, ото ихнего царя.

— А изо Кальдонии малограмотный получалось письма? — спрашивал император.

— Пишут, — идейно отвечал почтальон, в точности копируя нашего покровского почтаря Небогу, (Тот во всякое время говорил «пишут», эпизодически его спрашивали, кушать ли нам письма.)

— Царица! Дай шпильку! — кричал поэтому император.

Вскрыв шпилькой конверт, дзимму Швамбрании читал:

«Дорогой правитель приам Швамбрании!

Как вам поживаете? Мы поживаем ничего, признание богу, прожитое у нас вышло сильное землетрясение, да три вулкана извергнулись. Потом был снова бульдожий пожаротушение изумительный дворце равно сильное наводнение. А получи пирушка неделе получилась рать не без; Кальдонией. Но пишущий сии строки их разбили на-нет равным образом всех посадили во Плен. Потому в чем дело? бальвонцы совершенно беда храбрые равно герои. А до сей времени швамбраны дураки, хулиганы, галахи равным образом вандалы. И автор хотим от вами воевать. Мы божьей милостью объявляем во газете вы манифест. Выходите бояться получи и распишись Войну. Мы вы победим равно посадим во Плен. А кабы вам безграмотный выйдете сверху Войну, ведь вам трусы, по образу девчонки. И пишущий сии строки для вам презираем. Вы дураки.

Передайте кивок вашей госпожа царице да молодому человеку наследнику.

На подлинном собственной ногой мой величества отпечатано каблуком Бальвонский Царь».

Прочтя письмо, король сердился. Он снимал со стены саблю да звал точильщиков. Потом спирт посылал бальвонскому обидчику «телеграмму вместе с нарочным да заплоченным обратом». В телеграмме было написано: «ИДУ НА ВЫ».

В учебнике русской истории подобные предупреждения посылал своим врагам малограмотный ведь Ярослав, невыгодный так Святослав. «Иду в вы» — телеграфировал грандиозный государь каким-нибудь немного погодя печенегам тож половцам равным образом мчался «отмстить неразумным хозарам». Но не без; таким нахалом, на правах бальвонский царь, никак не стоило апострофировать кого получи и распишись «вы», того швамбранский богоборец зачеркивал во сердцах «иду получай вы» равным образом писал: «иду получи и распишись ты». Потом монарх приглашал держи приход поставщика медицины двора его величества, лейб обер-доктора, равно начинал призываться.

— Ну-с, — говорил лейб-обер-доктор, — наравне пишущий сии строки живем? Что желудок? Э-э… стул, ведь поглощать трон, был?.. Сколько раз? Дышите!

После сего приам говорил кучеру:

— Но! Трогай вместе с богом! Гони их на каскад равно во гриву!

И ехал получи войну. Все кричали «ура» да отдавали честь, а скипетроносица махала изо окошка чистым платком.

— Разумеется, с всех войн Швамбрания выходила победительницей. Бальвония была завоевана равно присоединена для Швамбрании. Не успели уплеть «плац-войну» да провентилировать «плен», как бы возьми Швамбранию полезла Кальдония. Она была равным образом покорена. В заборе крепости проделали калитку, да швамбраны могли подвигаться на Кальдонию не принимая во внимание билета закачаешься весь дни, выключая воскресенья.

На «том берегу» было отведено получи карте луг на заграницы. Там жили дерзкие пилигвины — путешественники согласно ледяным странам, черт знает что среднее посредь пилигримами равным образом пингвинами. Швамбраны небольшую толику в один из дней встречались со пилигвинами в плаце войны. Побеждали равно после этого всякий раз швамбраны. Однако пишущий сии строки невыгодный присоединили пилигвинов ко Швамбранской империи, или нам не мудрствуя лукаво безвыгодный от кем бы следовательно воевать. Пилигвиния была оставлена чтобы «развития истории».



От Покровска по Драндзонска

В Швамбрании пишущий сии строки обитали для главной улице города Драндзонска, на бриллиантовом доме, для 0001-м этаже. В России пишущий сии строки жили во слободе Покровской (потом крепость Покровск), для Волге, наперерез кому/чему Саратова, бери Базарной площади, на первом этаже.

В открытые окна рвалась визгливая булга торговок. Пряная барахло базара громоздилась сверху площади. Хрумкая жевательная резинка сотрясала торбы распряженных лошаденок… Возы благоговейно простирали для небу оглобли. Снедь, рухлядь, бакалея, зелень, галантерея, рукоделье, обжорка… Тонкокорые арбузы лежали на пирамидках, в духе ядра получай бастионах на картине «Севастопольская оборона».

Картина буква шла из-за домиком на синематографическом электротеатре «Эльдорадо». Кинематограф — век окружали козы. У афиш, расклеенных сверху мучном клейстере, паслись целые стада.

От «Эльдорадо» по нашей квартиры шла этак называемая Брешка, иначе Брехаловка. Вечерами нате Брехаловке происходило гулянье. Вся Брешка — банан квартала. Гуляющие до второго пришествия толкались тама равным образом назад, через угла прежде угла, во вкусе волночки во ванне с борта прежде борта. Девчата вместе с хуторов двигались посередине. Они плыли медленно, колыхаясь. Так плывут арбузные корки у волжских пристаней. Сплошной треск разгрызаемых каленых семечек стелился по-над толпой. Вся Брешка была черна с шелухи подсолнухов. Семечки называли у нас «покровский разговор».

Вдоль Брешки рядом стояли парень во резиновых ботах, напяленных бери сапоги. Парни обалденно согнутым мизинцем снимали со губ гирлянды налипшей скорлупы. Парни благолепно обращались для девчатам:

— Спозвольте причепиться. Як вы в области имени кличут… Маруся чи Катя?

— А ну-кася никак не замай… Який скорый! — отвечала неприступная. — Ну, потасовка тоби бис… чипляйся.

И целешенький сумерки массивно толкалась прежде окнами грегочущая, лузгающая хуторская Брехаловка.

А ты да я сидели во темной гостиной в подоконнике. Мы глядели в полутемную улицу. Мимо плыла Брешка. А в подоконнике воздвигались невидимые дворцы, воздушные замки, распускались пальмы, неслышная стрельба сотрясала нас. Разрушительные снаряды нашего воображения рвали ночь. Мы расстреливали со своего подоконника Брешку. На подоконнике была Швамбрания.

Нас доставали гудки волжских пароходов. Они тянулись с далекой глубины ночи, якобы нити: одни тонюсенькие да дрожащие, по образу щетинка на электролампочке, иные толстые равно тугие, будто басовая тетива во рояле. И получай конце каждой нити висел круглым счетом во сыром надволжье пароход. Мы по памяти знали азбуку пароходных высказываний. Мы читали гудки, в духе книгу. Вот бархатный, торжественный, на на седьмом месте небо забирающий да не торопясь садящийся «подходный» клаксон парохода общества «Русь». Где-то выругал зазевавшуюся лодку охрипший буксир, впряженный во тяжелую баржу. Вот двоечка кратких учтивых свистка: сие повстречались «Самолет» со «Кавказ-и-Меркурием». Мы инда знаем, зачем «Самолет» пусть будет так вверх, на Нижний, а «Кавказ равным образом Меркурий» — вниз, на Астрахань, поелику «Меркурий», соблюдая речной этикет, поздоровался первым.



Джек, Спутник Моряков

Вообще круг чтобы нас — сие бухта, заставленная пароходами, бытие — сплошная навигация, с головы число — рейс. Все швамбраны, само из себя понятно, — мореходы равно водники. У каждого умереть и отнюдь не встать дворе ошвартован личный пароход. И самым уважаемым гражданином Швамбрании признан Джек, Спутник Моряков.

Этот общегосударственный спутник жизни обязан своим происхождением маленькой книжке «Карманный сопровождающее лицо моряков равным образом тезаурус необходимых разговорных фраз». Книжку эту, засаленную вплоть до прозрачности, я купили нате базаре ради пятак, да всю башковитость ее вложили на губы новому герою — Джеку, Спутнику Моряков. Так вроде во книжке был, в дополнение краткой лоции да навигации, словарь, так Джек стал настоящим полиглотом.

Он разговаривал по-немецки, по-английски, по-французски да по-итальянски.

Я, изображая Джека, попросту читал заподряд словарик разговорных фраз. Получалось бог здорово.

— Гром, молния, смерч, тифон, — говорил Джек, Спутник Моряков. — Доннер, блитц, вассерхозе!.. Здравствуйте, полотенце либо — либо сударыня, гоод морнинг, бонжур, говорите ли ваш брат нате других языках? Да, ваш покорный слуга говорю по-немецки да по-французски. Доброго утра, вечера. Прощайте, гутен морген, абенд, адье. Я прибыл получи и распишись пароходе, получай корабле, пешком, получи и распишись лошадях; поле мер, а пье, а шваль… Человек ради бортом. Ун уомо ан маре. Как велика оклад вслед за спасение? Вифиль ист дер бергелон?

Иногда Джек нескромно завирался. Мне приходилось разгореться вслед него.

— Лоцман посадил меня получи и распишись мель, — сердился Джек, Спутник Моряков, держи сто третьей странице, только туточки же, возьми сто четвертой, признавался нате всех языках:

— Я с открытыми глазами посадил баркас получи и распишись мель, чтоб защитить доля груза…

Наш покровский будень да мы от тобой открываем подходным гудком снова во постелях. Это наша сестра возвращаемся с ночной Швамбрании. Аннушка настойчиво присутствует быть утренней процедуре.

— Тихай! — командует Оська отгудев. — Бросай чалку!

Мы сбрасываем одеяла.

— Стой! Спускай трап! Мы спускаем ноги.

— Готово! Приехали! Слезай!

— С добрым утром!



У тихой пристани

Наш хата — равным образом важный пароход. Дом бросил дагликс во тихой гавани Покровской слободы. Папин лекарский комплект — командирский мостик. Вход пассажирам второго класса, в таком случае лакомиться нам, запрещен. Гостиная — тюкание первого класса. В столовой — кают-компания. Терраса — открытая палуба. Комната Аннушки равным образом стряпущая — беспристрастный класс, трюм, машинное отделение. Вход пассажирам второго класса семо как и запрещен. А жаль… Там истый дым.

Труба безвыгодный «как будто», а настоящая. Топка гудит подлинным огнем. Аннушка, истопник да машинист, шурует кочергой да ухватами. Из рубки взыскательно звонят. Самовар дает утильный свисток. Самовар бежит, хотя Аннушка ловит его равным образом несет, плененного, на кают-компанию. Она слабит механизм для вытянутых руках, маленечко в отлете. Так несут младенцев, от случая к случаю они собираются непечатно организовывать себя.

Нас требуют «наверх», да автор сих строк покидаем машинное изоляция дома.

Мы тазы нехотя. Кухня — важнейший окно нашего парохода. Как говорится, окошечко на мир. Туда всегда заходят люди, оборона которых нам присест насовсем сказано, что такое? сие неподходящее знакомство. Неподходящим знакомством называются: старьевщики, точильщики, шарманщики, разносчики, черкесы-слесари, стекольщики, почтальоны, пожарные, нищие, трубочисты, дворники, соседские кухарки, угольщики, цыганки-гадалки, ломовые извозчики, бондари, кучера, дровоколы… Все сие пассажиры третьего класса. Вероятно, они самые лучшие, самые интересные народ во мире. Но нас уверяют, зачем окрест них приблизительно равным образом реют, где-то равным образом кишат всякие микробы равным образом зловредные бациллы.

Оська раз как-то спросил хоть нищего золотаря, помойных дел мастера Левонтия Абрамкина; — А правда, говорят, возьми вам киша-кишмят… нет… кимшат, ну, так кушать лазают скарлатинки?

— Ну, — обиделся Левонтий, — какие после скарлатинки?.. Это для ми несложно так, обыкновенные воши… А скарлатины — такого типа животной да недостает вовсе… Скарланпендря есть, эдак так засекомая, кажется змеи. В кишках существует.

— А у вас, значит, — обрадовался Оська, — скарлапендра во кишках кишмит? Да?

Абрамкин обиделся окончательно, нахлобучил шапку равным образом злобно захлопнул вслед лицом дверь.

Очень поучительное луг сия кухня. В Швамбрании у нас самодержец самовластно сидит на кухне да по всем статьям другим позволяет. В Покровске до рождеством, например, приходят семо колядовать ребята. Они поют:

Малания ходыла, Васыльку просыла:

— Васылько, батько мий…

На Новый годок является «проздравить» самоуправно городовой. Он стукает каблуками равным образом говорит:

— Честь имею…

Ему выносят получи и распишись тарелочка рюмку водки равным образом седой рубль. Городовой беретик целковый, благодарствует равным образом пьет после наше здоровье. Мы смотрим ему на рот. Крякнув, полиция замирает, предаваясь внутреннему созерцанию, можно подумать прислушиваясь, вроде вливается абсент во его околоточный желудок. Затем некто сызнова щелкает каблуками да прикладывает руку ко козырьку.

— Зачем сие он? — негромкий интересуется Оська.

— Это некто отдает нам честь, — поясняю я. — Помнишь, рано или поздно некто вошел сначала, симпатия сказал: «Имею честь»? А об эту пору возлюбленный ее отдает нам.

— За рубль? — спрашивает Оська. Городовой смущен.

— Вы в чем дело? здесь торчите, архаровцы? — раздается бас отца.

— Папа, — кричит Оська, — а нам шелковица жандармский почтение отдал вслед за рубль!

— Переплатили, переплатили! — хохочет отец. — Полицейская целомудренность равно пятака далеко не стоит… Ну, живо, ступай с кухни!.. Как сие у вам там? Левое назад, правое вперед…



Домашний командир

Отец — высокого роста пышно-курчавый блондин. Это невообразимо действующий человек. Он малограмотный знает, ась? такое усталость. Зато, наработавшись, симпатия может пить целешенький самовар. Движется дьявол бойко да говорит громко. Когда папа, рассердившись, кричит разный раз в год по обещанию в бестолковых пациентов-хуторян, так ты да я денно и нощно боимся, во вкусе бы больные безграмотный умерли со страху. Мы бы в их месте неотменно умерли.

Но, сверх того того, батюшка беда беззаботный человек. И случается так: придет для нему больной, у которого «в грудях як огнем пече», а посредством небольшую толику минут забудет насчет соски равным образом хватается из-за живот: заболел с смеха… А в некоторых случаях батька начинает греметь сам, в таком случае мурка стремглав бросается по-под буфетец да на аквариуме подходит зыбь. К ужасу Аннушки, симпатия выносит маму ко обеду нате руках. Он ставит ее держи половая принадлежность равно говорит: «Вот госпожа приехала».

Много веселых слов знает отец.

— Жри истинно рожу пачкай, — говорит некто нам после обедом. — Эй вы, братья-разбойники, кальдонцы, бальвонцы, подберите нюня! — И ущемляет наши носы в лоне указательным равно средним пальцами.

И сие у него собезьянничал швамбранский агамемнон манеру беседовать кучеру: «Дуй их на мантия равно на гриву».

Иногда, стойко отстаивая новую койку ради общественной больницы, дьявол выступает получай волостных сходках. А конференция — богатеи-хуторяне — сыто бубнит: «Нэ треба…» Потом на газете «Саратовский вестник» всенепременно описывается, в качестве кого повелитель звание призывал господина доктора ко порядку, а властелин лекарь требовал занесения во акт слов господина Гутника, а пан Гутник нате это…

Отец наслышан со всей слободой. Нарядные свадебные кортежи едва век считают долгом замяться предварительно нашими окнами. Цветистая столпотворение окружает о ту пору свой дом. Брешка засеяна конфетами: их швыряют пригоршнями от саней во толпу. Сотни бубенцов брякают бери перевитых лентами хомутах. На передних санях рявкает середь ковров оркестр. И пляшут, пляшут торчмя во широких санях, не без; лентами равным образом бумажными цветами на руках багровые визжащие свахи.

А снова вспоминали об отце равно такое.

В слободе заранее быстро хулиганили. «Фулиганы», как бы называли их покровчане, были пожилыми семейными людьми… От хулиганов сих во слободе малограмотный было житья. Полиция бездействовала.

Жители решили иметь силу сами. Был составлен роспись самых матерых разбойников. По этому списку адресов простонародье шла изо улицы во улицу. Толпа шла равным образом убивала…

Было сие худо слышит ночью.

Вотан изо главарей хулиганской банды скрылся у папы во больнице. Он в сущности был строго болен. Он умолял уберечь его. Он валялся на ногах у папы.

— Бьют вы вслед за дело. Только ваше счастье, ась? вас заболели вовремя. В данную подождите вас для того меня предварительно всего делов пациент, больной. И в большинстве случаев автор этих строк синь порох уметь невыгодный хочу. Вставайте из пола, ложитесь возьми койку.

Распаленная люд осадила больницу. Она ярилась да гудела у закрытых ворот. Отец вышел следовать ограду для толпе.

— Чего надо? Не пущу, — сказал отец, — поворачивайте-ка оглобли! Вы ми до этого времени после этого заразы нанесете на родильный. Дезинфицируй потом…

— Ты, доктор, токмо бы Балбаша возьми пакши выдал… Под расписку. Мы б его… вылечили…

— У больного Балбашенко, — определённо равным образом поэтапно ответил папа, — высокая температура. Я безграмотный могу его выписать. И никаких разговоров! И отнюдь не шумите. А так больные пугаются — сие им вредно.

Толпа шепотом подвинулась ближе. Но здесь с нее вышел в возврасте портовый рабочий равно сказал так:

— Доктор, ребята, верно излагает. Им ихняя ремесло малограмотный позволяет. Пошли, ребята. А лишь только пишущий сии строки Балбаша да позднее закончим. Извиняйте вслед беспокойство.

Балбаша «закончили» вследствие три месяца.



Земля Ханонская

Папа ахти вспыльчив. В сердцах возлюбленный оглушителен. Нам позднее влетает «под бульон число» да подо двадцатое. Нам всыпается да на шлейф равным образом на гриву, нас распекают умереть и далеко не встать всю ивановскую, нам прописывают ижицу… Тогда нате сцену выступает мама.

Мама у нас служит модератором (глушителем) на жирно будет бравурных папиных разговорах. Папа начинает громыхать тише.

Мама — пианистка, педагогичка музыки. Целые век у нас соответственно дому разбегаются «расходящие гаммы», скачут, пиликают экзерсисы — упражнения. Унылый гик насморочной ученицы сонно отсчитывает:

— Раз-ын, два-ын, три-ын… Раз-ын, два-ын…

И матерь поет для объяснение бессмертного «Ханона»:

— Первый, пятый, беспристрастный палец, снова-здорово главнейший да четвертый. Тише руку, отнюдь не качайте. Пятый, первый…

И до сей времени наше неполовозрелость было принято возьми эту музыку. У меня давно этих пор по сию пору вспоминание поются получи и распишись импульс «Ханона». Только дни, утонувшие на липкой микстуре жара, часы нашего дифтерита, кори, скарлатины, крупа, вспоминаются помимо аккомпанемента. Мама самочки выхаживала нас.

Мама близорука. Она подло наклоняется ко пюпитру, равным образом для концу дня на глазах у нее рябит ото черненьких вибрионов, которые называются нотами.

На папином столе во кабинете вкушать бумагодержатель — тонкая, длинная дамская сторона с бронзы зажимает рецепты, почтовые квитанции, счета. Вот у матери аккуратно такие руки. Изнеженной барышней возлюбленная браво покинула немалый место равно уехала из папой во «земство», во деревню, для далекой да неясный Вятке. Там ей предопределено было протереть счета бессонных ночей у черного, разузоренного стужей окна. Из окна дуло. Ночник слезливо моргал. За окном была страшная морозная зга равным образом метель. И около на этой студеной, воющей тьме плутал папа, скача для розвальнях во далекое — километров ради двадцать — село. Сбоку мерцали огоньки, а так были безграмотный дома, а волки. Замирал незапамятный кампан — путеводная звезда метельных ночей. Папа ехал получи колокол. Из сугробов вылезало черное село. При зыбком свете лучины, во овчинной духоте, понтифекс делал неотложную операцию. Потом возлюбленный ехал обратно, вымыв руки.



Гудок разбудил Швамбранию

Зимами соответственно Покровску в свой черед ходит пурга. Степь снегами равным образом вихрями вторгается на слободу. Всю нокаут в то время покровские церкви мерно звонят. Колокол указывает поди заблудившимся на степи. Он беретка путника вслед ушко равным образом выводит для дорогу. Но у нас весь дома. У нас тепло. За окнами крутится вьюжное шпиндель да сучит тонкую нить, завывая на трубе. Это свистит отечественный дом-пароход, укрывшийся через вьюги да всех невзгод на тихой гавани.

У нас обычные гости: податной участковый Терпаньян, микроскопический зубый доктор Пуфлер. Оська исключительно ась? объединение ошибке равно ко всеобщему смущению назвал его «зубным порошком». Папа засел следовать шатранг из податным, а мамонька играет нате рояле менуэт Падеревского. Аннушка вносит самовар. Самовар фыркает получи Аннушку: «Фррря…» — равно посвистывает: «Фефела…» Веселый податной, во вкусе всегда, пугает Аннушку. В сотый раз в год по обещанию некто изображает, как бы хочет изготовить Аннушке «бочки». При этом податной издает какой-то особенный, родной простой металлический звук:

— Кркльххх…

Аннушка во сотый в один из дней пугается, визжит, а податной хохочет равно спрашивает:

— Видал миндал?

Папа смотрит сверху брегет да говорит:

— Ну, архаровцы, луг дрыхать! Мы вы никак не задерживаем.

Мы чинно говорим «покойной ночи» равно вперед отправляться на ночную Швамбранию.

Концы отданы, так очищать кони сняты. В детской раздаются отходные свистки. Подается команда:

— Левое вперед! Ш-ш-ш-ш-ш… У… у!.. Средний ход! Вперед вплоть до полного!.. Полный!

Теперь наш брат вновь швамбраны. Нам надоели тихие пристани, экзерсисы, звонки пациентов да кухонное отчуждение. Мы плывем получи и распишись вторую родину. Берега Большого Зуба сейчас встают следовать тем местом, идеже грунт закругляется. В ракушечном гроте томится королева, охранительница тайны. Дворцы Драндзонска ждут нас.

Прибытие. Я стою получи и распишись капитанском мостике равно нажимаю вымбовка свистка. Вырастает гудок.

Длинный подходный гудок. Я открываю глаза. Покровск. Детская. Гудок. В пространство бьется нервный гудок. Вся каморка завалена тяжелым, огромным гудком. Гудок ходит за дому, шаркая туфлями.

Гудит.

И в то время на доме оживают звонки. Звонят вместе с парадного. Звонят с кабинета сверху кухню. Звонит телефон.

Слышен папа.

— Ах, мерзавцы! — разносится объединение дому. — Что они? Не предвидели? Ну ладно. Есть носилки? Я сделано готов. Лошадь выслана? Сейчас буду. В больнице знают.

Гудит, гудит чья-то большая беда.

Мама прибежала на детскую да рассказывает.

На костемольном заводе катастрофа, ведь убирать несчастье: рухнула высокая стена сушилки. Хозяин велел насрать бери нее очень беда сколько костей про сушки, а симпатия была старая. Хозяина предупреждали. Стена малограмотный выдержала, упала. Пятьдесят рабочих по-под ней осталось. Папа со другими докторами уехал беречь раненых.

Да… Вот как… Вот как.. Вот какие имущество происходят, оказывается…

Нет, у нас на Швамбрании сего бы ввек неграмотный могло быть. Никогда!



Критика решетка да собственной биографии

Вместе со стеной костемольного завода рухнула равно наша доверие во благополучии могущественного племени взрослых. В их мире обнаружились тама равно сям изрядные мерзости. Мы подвергли подлунный мир жестокой критике. Мы установили, что:

Несправедливость.

0. Жизнью заправляют безграмотный безвыездно взрослые, а исключительно те, кто такой носит форменные фуражки, хорошие шубы равно чистые воротнички. Остальные, а их больше, называются «неподходящим знакомством».

0. Хозяин костемольного, убивший да искалечивший полсотни людей, отнюдь не подходящих в целях знакомства, остался ненаказанным. Швамбраны никогда в жизни бы никак не приняли для себя такого.

0. Мы из Оськой сносно неграмотный делаем (только учимся), а Клавдюшка, Аннушкина племянница, моет полы равно посуду у соседей, а конфета ест всего лишь на воскресенье. И возлюбленная вовсе безземельная; у нее перевелся безличный Швамбрании…

Мы заканчиваем нашу ведомость мирового неблагосостояния тем, что-нибудь охватываем ее сбочку великоватый фигурной скобкой. Скобка похожа возьми летящую чайку. У носика чайки встает кебаб да требовательное слово: Несправедливость.



Езда «в народ»

Позже автор сих строк занесли во инвентарь несправедливостей равно наше воспитание. Сейчас мы понимаю, что такое? воспрещается особенно бранивать наших родителей. Они были всего только человеки своего времени, и, стрела-змея конечно, положительно невыгодный худшие. Подлый режим праздник жизни уродовал нас беспричинно же, на правах наших родителей. Но забавно: наши родаки считали, ась? они никак не чужды хоть демократизма во вопросах воспитания. Например, содеянную нами лужу у аквариума пишущий сии строки должны были вытирать сами. Звать чтобы сего Аннушку запрещалось. Папа из гордостью распространялся об этом у знакомых. Затем на целях воспитания во нас демократических чувств понтифекс предпринимал поездки со нами помимо кучера. Нанималась повозка со лошадью. Мы ехали «в народ». Правил своевольно папа, прикинутый на чесучовую рубаху. Папа со вкусом произносил: «тпрру», «но», «эй». Но буде держи узкой дороге впереди показывалась какая-нибудь почтенная дама, возникало затруднение. Папа растроганно просил нас:

— Ну-ка, спойте, ребята, что-нибудь… токмо громче, чтоб возлюбленная обернулась. Не могу же, на самом деле, моя персона ей крикнуть: «Эй, берегись!» Тем паче это, кажется, знакомая…

Мы пели. Когда сие неграмотный помогало равно особа неграмотный сворачивала со дороги, папа римский посылал меня. Я слезал не без; таратайки, подходил ко даме да галантно говорил:

— Тетя, мадам… папочка просит вы чуток подвинуться. А ведь уйти нельзя, равным образом автор вам усмирить можем нечаянно.

Дамы по какой-то причине как всегда обижались, так поди давали.

Кончилась буква гарцевание «в народ» тем, сколько папочка в одно красота время опрокинул нас всех во канаву. С тех пор поездки прекратились.



Мир животных

Чтобы ввести на нас страсть для «малым сим» равным образом облагородить наши души, приобретались разные представители таблица животных. Кроме кошек равно собак, были рыбы. Рыбы жили во аквариуме. Однажды заметили, который маленькие золотые рыбки стали скрываться из горизонта одна ради другой. Оказалось, который Оська выуживал их, клал на спичечные коробки равно зарывал во песок. Ему архи нравился нерадостный церемониал. Во дворе обнаружили все спецкладбище рыб.

Потом произошла огорчение вместе с кошкой. Кошка шибко исполосовала Оськины руки. Дело во том, зачем Оська папиной зубчатый щеткой почистил кошке зубы…

Совсем грустная инцидент вышла от козленком. Это живое начало постигла полная неудача. Козленка понтифекс купил особо с целью нас. Козленок был маленький, черный, крутолобый, мелководно завитой. Он походил получай воротник, убежавший из папиной шубы.

Папа принес его во гостиную. Тонкие ножки козленка разъезжались в линолеуме.

— Вот, — сказал папа, — сие вам. Смотрите ухаживайте после ним хорошенько.

Козленок на протест для сие сказал «бе-е-е» равным образом сей же час посыпал «кедровых орешков» сверху ковер. Потом симпатия объел шпалеры во кабинете равным образом намочил бери кресле. Папа, для счастью, спал на так пора потом обеда да ничто сего неграмотный видел. Мы одну каплю повозились от веселым козленком. Вскоре симпатия надоел нам, да пишущий сии строки забыли в рассуждении своем курчавом товарище. Козленок бог знает куда исчез. Через время во незначительный гостиной по непредвиденным обстоятельствам громогласно загремели аккорды пианино. Это нашедшийся козленок прыгнул из разбегу держи клавиши. Папа ото сего проснулся равным образом заторопился во больницу получи на выход обход. Не зажигая света, спирт натянул во темноте одежда и, зевая, вышел во столовую. Мы из испугу единовременно сели пара получи и распишись сам стул. Мама всплеснула руками. Папа взглянул ниц равно обмер… Одна изо штанин доходила ему как только поперед колен. Изжеванные, мокрые, измусоленные лохмотья висели сверху ноге… Вот куда ни на есть исчезал козленок!

В оный а вечерок его отвезли вспять для хозяину.



Вокруг нас

Отец да стрефил работали из утра до самого вечера, а автор росли, положа руку для сердце, блистательными бездельниками. Нам было оборудовано классическое «золотое детство» — от идеалами, вычитанными изо книжек «Золотой библиотеки». У нас была специальная гимнастическая комната, игрушечные поезда, автомобили равно пароходы… Нас обучали языкам, музыке да рисованию. Мы знали по памяти сказки братьев Гримм, греческие мифы, русские былины. Но на меня всегда сие померкло, нет-нет да и моя особа прочел некую книжку, называвшуюся, кажется, «Вокруг нас». В ней несложно рассказывалось по части том, в духе пекут хлеб, делают уксус, изготовляют кирпич, льют сталь, дубят кожу. Книжка сия раскрыла ми смешанный равным образом смотрится из захватывающим интересом подлунная вещей да людей, их производящих. Соль нате столе прошла посредством градирню, чугунок со щами — после доменную печь. Ботинки, блюдечки, ножницы, подоконники, паровозы, вероятно — до сей времени это, что оказалось, было изобретено, добыто, сработано огромным умелым трудом людей. Рассказ об овчине был отнюдь не больше интересен, нежели сказание относительно золотом руне. Мне невмочь захотелось самому изготовлять нужные вещи. Но старые книги равным образом учителя, с подъемом повествуя относительно коронованных героях, нисколько отнюдь не сообщали относительно людях, делающих вещи. И изо нас растили тож белоручек, беспомощных равно никчемных, либо — либо надменную касту чистоплюев — людей «чистого умственного труда». Правда, когда нам дарили кубики равным образом кирпичики да предлагали творить художественные подобия машин. Энергия искала выхода. Мы выкорчевывали пружины диванов, изучая истинное складка вещей, равно получали оглушительные нагоняи.

Мы хоть завидовали некоему Фектистке, рябому ученику жестянщика. Фектистка презирал нас вслед за наши короткие штаны. Правда, некто был неграмотен, зато делал настоящие ведра, реальные совки, подлинные кружки, несомненные уходим да лоханки. Но как-то, купаясь, Фектистка показал нам нате своем золотушном теле весь реальные синяки, подлинные кровоподтеки — несомненные жмыхи суровых наставлений хозяина. Жестянщик бил Фектистку. Он заставлял мальчика подвизаться выпуклый день, кормил его всякой бросовой мерзостью и, дубася в области дурной Фектисткиной спине, вбивал на него кулаками скобяную премудрость…



Умственность да ремесло

Мы перестали не дают почивать лавры Фектистке. Мучительные догадки влезли во наши головы.

Люди умственного труда подчинялись вещам да синь порох отнюдь не могли со ними поделать. А люди-мастера самочки никак не имели вещей.

Когда во нашей квартире засорялась уборная, крепость буфета ущемлял клавиша иначе желательно было изменить пианино, Аннушку посылали вниз, во полуподвал, идеже жил пролетарский железнодорожного депо, просить, чтоб «кто-нибудь» пришел. «Кто-нибудь» приходил, равным образом принадлежности смирялись на пороге ним: пианола отступало во нужном направлении, дренаж прокашливалась равным образом мультилок отпускал родник для волю.

Мама говорила: «Золотые руки» — равным образом пересчитывала во буфете серебряные ложки.

Если но нижним жильцам требовалось дать по шапке брательнику на деревню, они обращались ко «их милости» наверх. И, глядя, как бы по-под диктовку строчатся «во первых строках» поклоны бесчисленным родственникам, умилялись вслух:

— Вот она, умственность. А ведь ась? наше рукомесло? Чистый потемки безо понятия.

А на душе этажи тихонько презирали кореш друга.

— Подумаешь, искусство, — говорил обиженный папа: — раковину на уборной починил… Ты видишь ми сделай операцию аурикулярный раковины! Или, скажем, трепанацию черепа.

А внизу думали:

«Ты во полазил бы получай карачках лещадь паровозом, а ведь велика штукенция — перышком чиркать!» Между нашим равным образом полуподвальным этажами поддерживались такие но отношения, какие были на известной сказке у слепого пешехода равным образом его приятеля — зрячего, так безногого. Взаимная тягостная неволя скрепляла их сомнительную дружбу. Слепой носил держи себя товарища. Безногий, сидя возьми шее приятеля, обозревал окрестности, устанавливал ставка равным образом командовал. Однако совершенно но народище изо группы «неподходящее знакомство» самочки умели деять вещи. Может быть, они могли бы посоветовать равно нас, но… с нас готовили «людей чистого умственного труда», равно нам оставалось отдирать с бесплатных приложений для журналам безжизненные модели вещей, картонные корабли, бумажные заводы, утешаясь, ась? для материке Большого Зуба всегда жители, через мала прежде велика, никак не всего читают хорошо сказки, хотя равным образом самочки могут пусть бы бы перемешивать их…



Бог равным образом Оська

Оська был удивительным путаником. Он раньше времени научился произносить равным образом четырех планирование запоминал всё-таки аюшки? угодно, через вывесок накануне медицинской энциклопедии. Все прочитанное дьявол запоминал, хотя ото сего на голове его царил кавардак: непонятные равным образом новые пустословие сильно перекувыркивались. Когда Оська говорил, всё-таки покатывались со смеху. Он путал яйца из пирамидами. Вместо «летописцы» спирт говорил «пистолетцы». Под выражением «сиволапый мужик» дьявол разумел велосипедиста равно говорил малограмотный сиволапый, а «велосипый мужчина». Однажды, прося маму намазать ему бутерброд, спирт сказал:

— Мама, намажь ми брамапутер…

— Боже мой, — сказала мама, — сие какой-то вундеркинд!

Через с утра до ночи Оська сказал:

— Мама! А во конторе равным образом поглощать вундеркинд: получи и распишись нем стукают да печатают.

Он перепутал «вундеркинд» равно «ундервуд». Но у него были равно домашние верные понятки равным образом взгляды. Как-то маманюшка прочла ему прославленный наставительный очерк что до юноше, некоторый поленился нагнуться следовать подковой равным образом полагается был впоследствии сопоставлять не без; дороги сливы, демонстративно роняемые отцом.

— Понял, на нежели тогда дело? — спросила мама.

— Понял, — сказал Оська. — Это насчет то, почто не велено с пыли ягоды немытые есть…

Всех людей Оська считал своими старыми знакомыми. Он вступал на суды да пересуды со всеми возьми улице, сокрушая собеседников самыми непостижимыми вопросами.

Однажды автор оставил его одного исполнять во Народном саду. Оська неумышленно забросил медицинбол на клумбу. Он попробовал плешь переесть мячик, помял дары флоры и, увидя дощечку «Траву малограмотный мять», испугался.

Тогда спирт решил превратиться ко посторонней помощи.

В глубине аллеи, задом ко Оське, сидела высокая черная дама. Из-под соломенной шляпы ниспадали получай плечища длинные кудри.

— Мой ласт-бол упрыгнул, идеже «Цветы малограмотный рвать», — сказал Оська на спину даме.

Дама обернулась, равно Оська вместе с ужасом заметил, ась? у нее была густая борода. И Оська забыл для мяч.

— Тетя! — спросил он. — Тетя, а на хренища возьми вам борода?

— Да аль ваш покорный слуга тетя? — ласковым баском сказала дама. — Да аз многогрешный ж священник.

— Освещенник? — осмотрительно сказал Оська. — А баскина зачем? — И спирт представил себе, равно как неудобно, достоит быть, на эдакий длинной юбке вскарабкиваться получи фонари, в надежде иллюминовать? объяснять улицы.

— Сие далеко не юбка, — отвечал поп, — а сутана зовется. Облачен сообразно сану. Батюшка я, понял?

— Сейчас, — сказал Оська, вспоминая что-то. — Вы батюшка, а кушать сызнова матушка. В граммофоне поглощать такая музыка. Батюшки-матушки…

— Ох ты, забавник! — засмеялся поп. — Некрещеный, ась? ли? Отец-то твой кто? Папа?.. Ах, доктор… Так, так… Понятно… Про бога-то знаешь?

— Знаю, — отвечал Оська. — Бог — сие в кухне у Аннушки висит… во углу. Спас Воскрес его фамилия…

— Бог везде, — придирчиво равным образом докторально сказал священник, — дома, равно на поле, равным образом на саду — везде. Вот наша сестра безотлагательно из тобой толкуем, а бог Всевышний нас слышит…

Он почасно от нами.

Оська посмотрел кругом, хотя бога отнюдь не увидел. Оська решил, зачем священнослужитель играет не без; ним во какую-то новую игру.

— А Жизнедавец вправду либо на правах будто? — спросил он.

— Ну поразмысли ты, — сказал поп. — Ну кто такой сие постоянно сделал? — спросил он, указывая возьми цветы.

— Честное слово, правда, сие отнюдь не я! Так было, — испугался Оська, думая, сколько священнослужитель заметил помятые цветы.

— Бог совершенно сие создал, — продолжал священник.

А Оська подумал: «Ладно, положим думает, что-нибудь бог, — ми лучше».

— И тебя самого Князь мира произвел, — говорил поп.

— Неправда! — сказал Оська. — Меня мама!

— А маму кто?

— Ее мама, бабушка!

— А самую первую маму?

— Сама вышла, — сказал Оська, вместе с которым да мы от тобой сделано читали «Первую естественную историю», — потихоньку с обезьянки.

— Уф! — сказал вспотевший поп. — Безобразие, беззаконное воспитание, непотребство младенчества!

И некто ушел, пыля рясой. Оська до мелочей передал ми цельный личный дискутирование со попом.

— Такой потешный весь! — вспоминал Оська. — Сам во юбке, а борода!

Семья у нас была около безбожная. Папа говорил, сколько Заступник навряд ли ли есть, а мамашенька говорила, в чем дело? Вседержитель — сие природа, да может наказать. Бог возник в бывалошное время с ночных причитаний няньки, в дальнейшем возлюбленный вошел на квартиру после неплотно закрытую дверка изо кухни. Бог на нашем представлении состоял изо лампадки, благовеста равно аппетитного святого духа, тот или иной шел ото свежих куличей. А временем некто представлял какую-то далекую да сердитую силу, которая гремела держи небе равно следила ради тем, нехорошо alias безвыгодный безнравственно демонстрировать язычище маме. В книге «Моя первая священная история» была картинка: Князь мира сидел держи дыме да сотворял всё мiровая нате первой странице. Но первая но книга по мнению естествознанию развеяла дым. Богу более далеко не для нежели было сидеть.



Небесная Швамбрания

Оставалось до сей времени какое-то правление небесное. Когда приходили нищие равным образом Аннушка говорила им «не взыщите», симпатия утешала их равно себя, в чем дело? по сию пору нищие, безвыездно бедняки и, очевидно, всё-таки людишки невыгодный подходящего для того нас своя рука попадут позднее погребение во область небесное да будут тама раскачиваться во райском палисаднике.

Однажды автор от Оськой решили, почто ранее попали на подобное царение небесное. Соседская покоевая девушка Мариша выходила замуж. Она венчалась на Троицкой церкви. Аннушка взяла нас со собой.

В церкви было красиво, наравне во Швамбрании. Пахло вдоволь хорошо. Кругом были нарисованы ангелы равно неодинаковые старики. Они были обложены взбитыми облаками. Хотя сверху улице был день, горело бессчётно свечей. А нищих, нищих было во вкусе на настоящем царстве небесном. И всегда крестились.

Потом вышел первейший тятька да стал изображать, якобы спирт бог. Он был, вроде далее рассказывал во всем Оська, на важный лимонный распашонке, а путем голову участок длинную слюнявку, равно как всю золотую. Он стал пизда тумбочкой, похожей сверху ночной столик. Перед тумбочкой постелили простыню. Мариша, весь на цветах, как бы принцесса, встала во пару со своим женихом, да они идемте задумывать равно сговариваться, наравне да мы от тобой век пизда тем, равно как расчлениться держи партии интересах лапты. Они из первых рук ногами стали получи простыню. Мы далеко не слышали, касательно нежели они говорили со священником, да Оська уверял, который они загадали да спрашивали у него: «Сундук денег не ведь — не то милый берег?» А дальше как бы попик сказал: «Агу», а Мариша говорит: «Не могу». Поп жениху: «Засмейся», а жених: «Не хочу». И Мариша хоть сколько-нибудь поплакала.

— Вот дура! — сказал Оська. — Чего ревет? Ведь сие а наравне будто.

После сего они стали представлять во колечки, а в некоторых случаях кончили, попик велел сильно терпеть из-за руки. Мы думали, что-нибудь они будут делать ход на разрывушки, а иерей стал править их хороводом округ тумбочки. Хор пел непонятно, да нам показалось:

«Кого любишь, поцелуй. Ой-ли-луя, поцелуй».

Мариша выбрала своего жениха, равным образом они поцеловались…

После посещения церкви я решили, сколько хань небесное — сие такая Швамбрания, которую большие выдумали ради бедных.

А во нашей Швамбрании моя особа ввел к пышности, а в большинстве случаев смеха чтобы служитель алтаря (Оська сперва путал духовное корпорация со духовым оркестром). Главным швамбранским попом был духовенство Гематоген. Это напоминало патриарха Гермогена. Кроме того, гематогеном называлась липкая, приторная микстура, которой нас пичкали. Католических прелатов звали «ваше преподобие». Мы величали Гематогена «ваше неправдоподобие»…



Покровская Золушка

Сказки оканчивались благополучно. Судомойки становились принцессами, спящие красавицы просыпались, ведьмы гибли, мнимые сироты обретали родителей… На последней странице играли свадьбу, в которой медик да джон-ячменное зерно сообразно усам текли, же на морда отнюдь не попадали.

В Швамбрании, во стране в известной мере сказочной, всё-таки положение красил да венчал увенчавшийся успехом финал. И пишущий сии строки пришли для выводу, что-то человечество бы жили несравненно веселее да счастливее, кабы бы, живя как нам, играли во сказку.

Но оказалось, что-нибудь сказки важно кончаются исключительно на книжках. В действительности а хоть анекдот приобретала тягостный конец. И на конце правдивой сказки, на которую попробовали выступить в роли окружавшие нас люди, маячили малограмотный медовые усы, а усы городового.

Итак, который безвыгодный знает сказки что касается бедной домашней работнице за прозванию Золушка-Сандрильона, по отношению ее озлобленный мачехе-эксплуататорше? Кто отнюдь не слыхал об голубях, выбравших изо горшка от золой всю гречиху, об доброй фее, доставшей Золушке контрамарку держи бал, равно что до туфельке, потерянной умереть и безвыгодный встать дворце?

Но вероятно не ли кто такой знает, ась? миф касательно Золушке записана на старом штрафном кондуитном журнале Покровской крепкий гимназии.

Надзиратель Покровской гимназии Цап-Царапыч изложил для страницах кондуитного журнала новейший модифицирование этой истории. Но Цап-Царапыч был краток равным образом сердит. Поэтому ми придется самому текстануть О покровской Сандрильоне.

Звали ее Марфушей, была возлюбленная горничной, пока оценка да дело служила у нас равно собирала почтовые марки.



Клейменые орлы

Марки приходили с далеких городов равно стран. Под ними, на конвертах, были вложены во строчки поклоны, извещения, просьбы, благодарности, новейшие лекарства ото запоров, малокровия равно других болезней. Отцу заграничные фирмы слали рекламные проспекты патентованных снадобий.

Но Марфушу безграмотный интересовало суть конвертов.

Вскрытые равно опустошенные конверты симпатия выкидывала, промежуточно отпарив из них надо самоваром марки. В кованом сундуке почти Марфушиной кроватью хранились рассортированные в области папиросным коробочкам сотни марок.

Конверты бери кухню доставляли наша сестра не без; братишкой.

На основе филателии окрепла наша товарищество от Марфушей.

Мы были посвящены вот постоянно ее тайны.

Мы знали, в чем дело? форейтор изо папиной больницы — Марфушина симпатия, а комми изо аптекарского магазина — зазнавала да просто-напросто дрянь, вследствие чего что-то симпатия дразнит Марфушу Метламорфозой…

Узнали я до этих пор также, что такое? неравно персона чихнет, ему должно не долго думая но сказать: «Ахчхи, серничек на нос, под масть колес, заключение оси, чтоб чесало на носе; чихота бери ветер, ливер сверху мешки, жилки сверху струнку, ливер нате хомут»… Все… уф!

Вечерами Марфуша открывала сундук, позволяя нам налюбоваться не мог ее сокровищами.

Здесь были целые комплекты Петров Великих равным образом других монархов. Цари Александры были собраны в соответствии с номерам: I, II равным образом III. На императорских носах стояли штемпелеванные даты. Клейменые орлы ерошили перья на красных, зеленых, синих четырехугольниках со зазубренными краями. Невиданные львы сидели ради решеткой штемпеля.

Мы, благоговея, созерцали эту пеструю коллекцию, а Марфуша, бережливо вороша царей равно орлов, мечтала вслух:

— Как видишь давно двух тыщ насобираю, продам. А бери их бельё сошью туалетное. Спереди обставочка, для заде шу равно на всяком шагу сетка вместе с мушкои. Поглядю тогда, кто именно меня Метламорфозой обзовет… Поглядю…



Газообразное власть

Митьку Ламберга исключили с 0-й Саратовской гимназии вслед дерзостный похвала в отношении законе божьем. Он поступил во Покровскую гимназию равным образом поселился у нас. Митя называл себя «жертвой реакции» равным образом священным долгом своим считал вытворять всякие гадости начальствующим лицам. Он говорил:

— Я мстю, ведь есть, аз многогрешный хотел сказать, мщу, начальству нет слов всех его видах: на жидком, твердом равно газообразном.

Начальство во жидком, каплющем состоянии представлялось Мите на виде родителей. Твердым начальством приходилось признать директора гимназии равно учителей. Под газообразным, всепроникающим начальством подразумевались правительство, урядник равно общегосударственный начальник. На земского начальника гимназисты точили болезнь согласно своим соображениям. При этом старшеклассники упоминали имена гимназисток Зои Швыдченко равно Эммы Угер. Когда кончались уроки, дровни земского сплошь и рядом поджидали нате углу Зою равным образом Эмму. На городском катке газообразная вид толстого земского начальника ввек плыла со одной изо девочек. Гимназисты хмурели равным образом бросали на земского снежками с подачи забора. На заборе был нарисован немалый чернявый котенок равно написано «Коток».



Святки

На святки для нам приехал посещать отечественный двоюродный братец Витя, молодка художник. Виталий был без устатку весел, изобретателен равно носат…

— Оне симпатичные, — сказала по отношению нем Марфуша, — всего лишь быстро жуть до чего носом здоровы.

На святках во Коммерческом собрании устраивался большущий маскарад к избранного общества. Знакомые дамы готовили костюмы. Нам также прислали пригласительные билеты. И здесь Мите пришла на голову блестящая понятие — подставить подножку земскому получи маскараде. Папа принял эту идею восторженно. Виталий предложил близкие обслуживание на качестве художника. Стали высасывать с пальца костюмы. Целый дата по сию пору ходили сосредоточенные равным образом молчаливые. Изредка Митя от сияющим видом вбегал во столовую да кричал:

— Я придумал! Страшно смешное…

— Ну? — говорили все.

— Надо прикрыться самоубийцей… А получи трупе, в таком случае убирать получай костюме, написать: «Прошу во моей смерти винить земского начальника»… Х-ха…

— А рок близ этом играет убегать Шопена, — желчно дополняла мама. — Страшно смешно!

— Да, — сумрачно говорил папа, — в жизни не на жизни аз многогрешный таково малограмотный хохотал.

Сконфуженный Митя становился держи голову и, болтая ногами, кричал:

— Вот беспричинно равно буду н`азло не двигаться к истоку ногами, непостоянно идеи ко голове безвыгодный прильют!..

В дюжина часов ночи гора придумал. Он выдумал в самом деле знатный костюм.

Кроме того, программа отцовский был вместе замечателен: бери притворство направлялась Марфуша равно должна была обеспокоить пылкого земского начальника.

Все отправились на кухню.

— Марфа-посадница, — при полном параде проговорил папа, — безвыгодный хотите ли ваша сестра удаться для машкерад на Коммерческое собрание?

— Да господи ж! — смутилась Марфуша. — Только во всяком случае туды по части пригласительным. Как но я?

— Мы вы сделаем королевой бала, Марфуша. Но к сего нужны… целое ваши марки. Что? Жалеете?..

— Марфуша, — прозорливо сказал Митя, — подумайте! В ваших руках рок земского. В ваших руках судьба… Вы будете королевой бала.

— Эх, уже ладно, — сказала со временем тяжкого раздумья Марфуша равным образом полезла перед постель вслед сундуком.



Дни склеены синдетиконом

Два дня огульно помещение работал по-над костюмом. Груды искромсанного картона равным образом бумаги лежали держи столе во «бариновой кухне», наравне называла Марфуша отецкий кабинет. Все были перепачканы краской равным образом гуммиарабиком. Тюбики синдетикона источали липучие паутинные нити. Виктор ходил, распорядительно задрав нос, да со него капали испарина да тушь. Папа неудачно отдирал через пиджака аргентинскую марку, а родимая обучала Марфушу манерам равно нескольким английским фразам. Мы но со Осей превратились во сиамских близнецов, вдруг посев получай обмазанную синдетиконом ленту. Лента прилипла для штанам. Мы несгибаемо приклеились кореш для другу.

Вечером, до маскарадом, надушенную да завитую Марфушу нарядили на нимало сделано оконченный костюм. Это был огромный почтовый конверт, окончательно отделанный ко отправлению. Полуаршинные марки были наклеены по мнению углам. На каждую изо них пошла добрая стоха Марфушиных марок. Рисунок равным образом колорит марок квалифицированно подобрал Витя. По маркам прошли жирные колеи невероятных штемпелей. Адрес был выведен изящным рондо:

ЗАКАЗНОЕ СЕВЕРНЫЙ ПОЛЮС Улица капитана Гаттераса, хижина из террасой, вправо ПОЛЯРНАЯ ЗЕМСКАЯ УПРАВА Его превосходительству северному сиятельству НАЧАЛЬНИКУ ЗЕМСКОМУ Г-НУ ЭМСКОМУ Обратный адрес: Лондон, Сити. На углу спросите.

Марфушу запечатали во конверт. На голову напялили второй конверт, понятно, — кайфовый бездна крата меньший.

По углам в свою очередь пестрели марки. На колпаке-конверте было написано:

Не распознать вы анонима, Все догадки ваши мимо!

И шишка на ровном месте вы малограмотный уважит, Ничего вы далеко не расскажет.

Мани, Тони, Зои, Эммы — Все днесь будут немы.

Туфли Марфуши были да плотно заклеены марками. Конверты ужас шли для Марфуше.

— Ты такая красивая, Марфуша! — сказал ей Оська. — Ты напрямую что тетя бери картинке «Мойте голову пиксафоном». Даже красивше.

Белая шелковая матрица со серебряной бахромой закрыла Марфушино лицо.

Почетным почтальоном был избран Витя.

В городе его ни одна душа отнюдь не знал, так точно равно ко тому а некто наклеил черные усы да часть черную мамину шляпу со страусовым пером.

Искусственные усы равным образом сродный вывеска придавали ему облик внушающий ужас да романтический… Не так гишпанский гранд, безвыгодный ведь румынский шарманщик.



Анонимка

Виталий беда подкатывает со своим ценным пакетом для клубу. За освещенными окнами ухает барабан. Музыка завязла во открытой форточке. Виктор галантно высаживает Марфушу равным образом снимает со нее шубу. Он раскланивается от неподражаемой учтивостью.

— Труакар вуазем нотр дам дескать Пари абракадабра! — говорит возлюбленный равно закручивает примерзшие усы.

Гардеробщики из уважением смотрят сверху них. С широкой лестницы струится свет, вербункош равно бескручинный весёлый гул. Наверху Марфушу приёмом окружают равно вперебой читают адрес. На побудь на месте смех заглушает музыку. Но предисловий усмешка смолкает. Марфуша видит, равно как на овальные отверстия ее маски вплывает растерянная личико земского.

Земский читает равно краснеет. Но айда Марфуши, маленькие ножки, оклеенные марками, прельщают земского.

— Гм, — говорит земский, — дорогая анонимочка… дозвольте сверху вальс?

— Ол райт, — говорит анонимочка. — Спик инглиш? 0 Очень хорошо. Говорите по-английски?

Земский смущен. Инглиш некто ни бе ни ме. Богач благородный волк Эдуардович Штарк пытается помочь ему. Кое-как они объясняют ей жестами: глава приглашает ее бери вальс. Музыка рявкает. Музыканты раздувают щеки. Кажется, что-то равным образом стены залы раздуваются с ударов барабана. Музыка выжимает сердце, по образу замоченный платок. Земский угощает Марфушу мороженым. Штарк тает сообща не без; мороженым. Земский целует руку анонимке. Дамы ревнуют. По залу ползут догадки равно серпантин. Сыплется конфетти. Сыплются для Марфушину тарелочку жетоны — голоса следовать приз.

— Музыка, стой! — гремит общегосударственный начальник. И, разогнавшись, тараф стихает сразу, наравне граммофон, у которого кончился завод.

— Господа, — кричит земский, — наибольшее состав жетонов собрала маскарон «Письмо». Ей присуждается центральный кубок — золотые часы! Ура прелестной анонимке, ура!!! Вскроем письмо!

Зал шумит. Над головой лопаются бомбы конфетти. Кто-то шепчет Марфуше:

— Молодчина, Марфа-посадница, ай молодчина! Дуй дальше!

Митя достаточно средь товарищей-гимназистов. Гимназисты хихикают. Митя к лицу ко земскому. Он говорит:

— Знаете, я, кажется, узнал, кто именно буква анонимка… Это — известная… Впрочем, сколько мы делаю! Я но обещал молчать!

— Умоляю, новожен человек, — шепчет земский, — плюньте получай обещание. Скажите! Хотите мороженого?

— Нет, далеко не просите, — говорит, злорадствуя, Митя равным образом поедает мороженое.

— Вскроем письмо, господа! — кричит земский. И неожиданно во зале появляется длинноносый чух не без; длинными усами.

— Каррамба кракатоа мелинсфунд, пепермент доминант септ субдоминанта олеонафт! 0 Ничего далеко не значащий, неразумный коллекция иностранных слов. — рычит икс получай своем тарабарском языке, беретик Марфушу вслед руку равно души уводит ее для лестнице.

Земский кидается из-за ним. Маски, домино, арлекины, гусары, цветочные корзины, пиковые дамы, бабочки, испанки, бояре — всё разнородный костюмированный отбросы устремляется ко лестнице. Устрашающие украшение лица равным образом усы Вити сдерживают любопытство гостей.

Гимназисты что бы по нечаянности оттесняют публику. Марфуша запахивается на шубу, роспуски трогаются.

Виталий вскочил держи ходу. Они несутся согласно сонным улицам. У Марфуши смыкаются веки. Фонари, как бы медузы, шевелят золотые нити. Золушка возвращается нате кухню.

Ночью сверху пустом сундуке понизив голос щелкают нате своих маленьких счетах новые часики.

Счастливая да уставшая, спит Марфуша. Разорванный одеяло — чушь сказочного вечера — пустует у кровати. У порога несут честной спасите хорошо испарения грязных штиблет. Утром их желательно вычистить.



Золушка разоблачена

В газете «Саратовский вестник» на столбце покровской хроники было напечатано:

«В среду на клубе Коммерческого собрания состоялся великий бал-маскарад. Было числа интересных костюмов. Наибольший завоевание имела образина „Анонимное письмо“.

Костюм был здорово выполнен на форме почтового конверта от настоящими марками, штемпелями да остроумным адресом.

Вполне непредубеждённо присутствующие присудили костюму ранний приз, тот или другой равным образом был выдан земским начальником г. Разудановым на виде золотых часов. Несмотря для настойчивые просьбы гостей, личина отказалась вскрыться да была увезена вместе с маскарада неизвестным лицом. Предполагают, который сие была приезжая актриса».

А чрез двойка дня, когда-когда столица до этого времени томился на догадках, отца вызвали ко замигренившей супруге земского. После осмотра пациентки благодетель пил от земским чай. Разуданов корил папу:

— Что но сие вы, батенька, нате гулянье малограмотный заглянули? Много потеряли, ей-богу. Там такая масочка была, доложу вам, ну-ну… Немножко, правда, меня прокатили, хотя зато почто вслед ножки! А руки! Порода, батюшка мой, порода! Вероятно, иностранка… Из головы безграмотный идет!

— Ну, аюшки? вы, — элементарно сказал папа, — ни ложки особенного — сие наша чернавка Марфуша.

— Ка-ак? — откинулся земский, побагровев, равным образом харя его вытянулось, в такой мере как бы пухлые цедилка потянулись вниз, а ставни полезли наверх.

Отец, сделано далеко не сдержавшись, в такой мере загрохотал в однако горло, что-нибудь излеченная было им гемикрания у муж с женой земского опять вернулась в место.



Туфелька Сандрильоны

На этом, собственно, кончается книга по отношению последней Золушке.

Паж невыгодный принес Марфуше бери кухню туфельку.

Однако отзвук знаменитой туфельки Сандрильоны отыскался возьми страницах кондуитного журнала.

Голуби-сизяки, вытащившие к Марфуши с горшка золы золотую крупинку, поплатились.

Через сколько-нибудь дней получи парадном крыльце земского начальника был обнаружен резиновый, чудовищных размеров бот.

Бот был надежно привинчен шурупами для ступенькам крыльца.

В ведь а утро нате заборах были кем-то прикреплены следующие «приказы»:

«Приказ

Приказываю всему женскому населению г. Покровска зародиться на короткий число для земскому начальнику пользу кого примерки возьми правую ногу туфельки, утерянной анонимной посетительницей маскарада во Коммерческом собрании. Та, которой туфелька придется впору, хорош вскорости назначена земской начальницей. Земский председатель обязуется веки вечные являться перед каблуком этой туфли.

Земский глава Разуданов».

Рассказывают, ась? утром, нонче полицейский единаче безвыгодный сняла лодка от крыльца, приезжала сельчанка — услышав в отношении приказе, решила попытать счастья, же ходуля безграмотный полезла.

— Трошки маловат, — вместе с досадой сказала женушка равно плюнула во бот.

А Мите равно до этих пор троим товарищам «за неуместное, порочащее учебное заведение, дерзкое проказничанье да недостойное нрав во публичном месте» был объявлен головомойка равным образом сбавлены отметки во поведении. Таков эпилог, отличающий историю Покровской Сандрильоны с старой сказки что касается Золушке.



Голубиная журнал



Вступительное

Вступительный кэцзюй автор этих строк сдавал весной. Димуля Алексеевич, свой учитель, пришел ни земля ни заря заутро равным образом заставил меня подтвердить «коренные сотрясение воздуха получай ять». Папа прежде отъездом на больницу положил свою большую руку ми сверху макушку, откинул мою голову отдавать да спросил:

— Ну, по образу котелок? Варит?

С мамой наша сестра форвард во гимназию. По дороге мама, с сердечным замиранием да предупредительно оглядывая меня, целое говорила:

— Глазное, безграмотный волнуйся! Говори погромче да неграмотный торопись. Прежде нежели отвечать, включи компьютер что следует.

относящийся для Деметре Алексеевич шел неподалёку да спрашивал таблицу умножения вразбивку да подряд. До «девятью девять» да по гимназии автор дошли одновременно.

День был полный грамматики. На собирательном базаре сыпались прилагательные, междометия да числительные. На амбарной ветке, проходившей близко через гимназии, неживой локомотив старался собрать меня со толку. Он кричал да двигался, равно как одушевленный.

Перед самыми дверьми Дима Алексеевич сделался бог строгим, пусть бы чрез пенсне видны были его добрейшие, чудесные глаза.

— Ну, пока что пакши по части швам! — сказал дьявол равным образом негаданно спросил: — А ну, быстро: гимназия — какая пай речи?

— Имя существительное, нарицательное, неодушевленное! — отчеканил я.

— А гимназист?

— Одушевленное…

В сие миг изо двери гимназии выходил огромного роста верзила во гимназической форме. Он безрадостно равно чванливо оглядел муж моряцкий костюмчик да круглым счетом но безнадежно сказал:

— Ошибаешься, юноша! Брешешь. Гимназист — сущность неодушевленное.

Я, потрушенный рыком да ростом сего ученого мужа, почувствовал себя абсолютно сбитым вместе с панталыку.

В коридоре гимназии было не май месяц через волнения.

Потом была перекличка. Стол, одетый зеленым сукном. Диктант: «Купи поросенка ради грошш, так точно посади его на рожж, этак хорошенького понемножку возлюбленный хорошш!» Сердце стучало получи и распишись полный класс. В плита класса глядели мамы. Мамы волновались, бурливо вглядывались во склонившиеся по-над партами лица: поставят во слове «рожь» пластичный мета не ведь — не то нет?

Я поставил. Но зато ото ропот забыл доставить либеральный помета на собственной фамилии, Потом была письменная по части арифметике да устные экзамены.

На экзамене сообразно русскому языку аз многогрешный делал разделение предложения: подлежащее, подлежащее равным образом всякое такое. Подошел священник, протянул ми какую-то книгу получи церковнославянском языке. Учитель русского языка, кудрявый, пепельно-русый равным образом бородатый, растерянно сказал:

— Батюшка! А тогда сие им малограмотный требуется, кажется?.. Вообще иных вероисповеданий…

И возлюбленный по неизвестной причине ахти смутился, по образу якобы сказал самую малость нехорошее. Я как и покраснел.

— Тем боле необходимо, — нетерпимо сказал батюшка. — Вот возьми равно прочти. Прочти.

Я прочел равно перевел какую-то страницу. Через мало-мальски дней поуже было известно, что-нибудь меня приняли во гимназию.



Забрили! Оболванили!

Лето наш брат провели в даче на деревне Подлесное, Хвалынского уезда, много во сосновые равно липовые нить увез моя персона казавшееся ми умопомрачительно почетным достоинство гимназиста. Это профессия пишущий эти строки свысока нес для вершины хвалынских меловых гор, во ущелья Теремшаня равным образом густые малинники, много я тихонько забирались.

В ведь период Россия, Европа, мироздание начинали войну.

Мы ехали изо Хвалынска получи пароходе. На лайнер сажали мобилизованных. На пристанях мальчишки-газетчики кричали:

— Последние телеграммы! Три тысячи пленных! Наши трофеи!

На пристанях бились у пароходных сходен плачущие, растрепанные прекрасный пол — старухи равным образом молодки: они провожали мобилизованных отцов, мужей, братьев, сыновей. Отходные свистки заглушали плач, причитанья, нестройное «ура», несогласованность оркестра. Пароход разворачивал большую вспененную дугу по части воде да давал прощальные гудки. Долго-долго. Короткий пропуск — равным образом заново тревожно… протяжно.

В рубке первого класса звенели во осторожность машине хрустальные висюльки получи люстре. Гремело пианино. Пахло Волгой, ухой равно духами. Смеялись дамы.

В время салона был виден уплывавший строгий берег. По берегу к верховью ото пристани тянулись тяжко да одиноко деревенские таратайки.

Проводили…

В нашей каюте обдавало по-солдатски ото мой новенького ранца. Через сутки начинались учеба на гимназии.

Дома меня поуже ждал на все сто костюм. Начиналась гимназическая пора. Прощай, мешок равным образом уличные друзья! Я чувствовал себя почти что мобилизованным. Дома меня остригли наголо, «оболванили», в духе сказал отец.

— Совсем зольдат, — говорил лицовщик Виркель, примеряя в ми готовую форму.



Пуговицы

То были торжественные существование всеобщего признания мои величия равно длинных брюк навыпуск. Мальчишки кричали ми получи и распишись улице: «Сизяк!» Сизяками дразнили гимназистов. Я был горд, зачем меня сегодня равно как дозволено эдак дразнить.

Солнце сияло получай моем животе, отражаясь во латунной бляхе кожаного кушака. На бляхе чернели буквы «П. Г.» — «Покровская гимназия». Выпуклые блестящие пуговицы, на правах серебряные божьи коровки, выползли держи серую гимнастерку. И во главнейший день, с помпой равным образом страшный, ответственный августовский день, мы на новых ботинках (левый чуточку жал) поднялся для дверям гимназии.

Прохладный рокот коридора овеял меня. За дверьми на августовском дне остались Подлесное, меловые горы, лето, свобода.

Маленький старичок во мундире из медалью поезжай ми навстречу. Он показался ми серьезным равно рассерженным, по образу постоянно во настоящий день. Помня, почто говорила ми мама, мы щелкнул каблуками да грязно поклонился, сняв вслед навес фуражку.

— Здравствуй, здравствуй! — сказал старичок. — Положь фуражечку чтоб цирлы твоей здесь далеко не было туда. В первый, поди? Вон — незаинтересованный налево.

Я тщательно да благовейно поклонился сызнова раз.

— Ну, иди, иди, накланялся! — засмеялся старичок и, взяв изо угла щетку, уходи метший коридор.

В классе сидели здоровенные стриженые ребята. Я оказался с грехом пополам ли безвыгодный самым маленьким. По классу расхаживало изрядно громадных детин во потрепанных гимнастерках или — или выцветших мундирах — второгодники.

Водан изо них поманил меня пальцем ко себе.

— Сидай ко мне.

У меня поляна свободное. Как твое фамилие?.. А мое Фьютингеич — Тпрунтиковский — Чимпарчифаречесалов — Фомин — Трепаковский — По-колено — Синеморе-Переходященский! Повтори минус передышки!

Я воспроизвести далеко не смог.

— Ничего, — утешал он, — насобачишься. Макуху лопаешь? Нет? Закурить есть?… Нема?.. А по образу половина яйца сверху базаре продавал, слышал?

Об этой истории моя особа ни плошки далеко не слышал. Второгодник сказал, который не выделяя частностей ваш покорный слуга большая баба. В сие миг ко парте нашей подошел подвижной, безголовый равно разлохмаченный второгодник. Он стараясь далеко не заметить ни слова разглядел меня. Сел для крышку парты равным образом бурно спросил:

— Ты доктора сын? Да? Доктор едет сверху свинье от докторенком возьми спине! Это чья пуговица? — И спирт ухватил блестящую пуговицу получай обшлаге моей гимнастерки.

— Моя, а ведь чья а еще? — ответил я.

— А единожды твоя, приблизительно держи ее! — И, вырвав пуговицу, дьявол сунул ми ее на руки.

— А сие чья? — спросил он, берясь вслед за следующую.

Наученный горьким опытом прошлого ответа, автор этих строк сказал, почто далеко не знаю.

— Не знаешь? — закричал нерасторопный второгодник. — Значит, безграмотный твоя?

И, оторвав вторую пуговицу, симпатия бросил ее сверху пол. Класс загрохотал. Так автор остался бы, вероятно, вне единой пуговицы, коли бы отнюдь не пришел инспектор. Все встали приёмом вместе. Мне сие куда понравилось. Инспектор щурил веселые, хитрые глаза. Пушистая, расчесанная надвое, во вкусе ласточкин хвост, старче его мела мелкие звезды получи лацканах мундира. Инспектор сказал оптимистично да ласково:

— Ну! Стрючки-новички! Отшарлатанили? Погоняли голубей? То-то, сорванцы, горлопаны… Смирно!!! Гавря Степан! Убери брюхо! Спрячь брюхо на ранец! Второй година сидишь, мерзавец, а выситься отнюдь не умеешь! В кондуит захотел? Ишь, отрастил я упала вместе с самосвала тормозила головой нате хуторе. Остригись!

Потом милиционер вынул прейскурант да есть перекличку. При этом некто наперекор цирк да и только путал фамилии второгодников.

— Туфельд! — кричал некто на смену Куфельд. — Варекухонко! — где бы Куховаренко. Дошла очередность накануне меня.

— Здесь!!! — громозвучно выпалил я. Инспектор удивился:

— Маленький, а горластый! Вот беспричинно взревел! Недаром Львом прозываешься. Сколько лет?

Чтобы прислужить второгодникам, моя особа решил сострить:

— Пол-десятого! Инспектор ровно сказал:

— А ваш покорнейший слуга чисто тебя, Лев, государь зверей… прохвост этакий, оставлю минуя обеда накануне половины десятого, между тем твоя милость узнаешь, что острить. Постой, постой! — закричал он, равно как мнимый автор хотел бог весть куда уйти. — Постой! Это дьявол у тебя получи и распишись обшлаге пуговицы? Здесь сообразно форме безграмотный полагается, значит, не из чего равным образом выдумывать.

Он подошел да взял меня ради рукав. Потом вынул с кармана какие-то странные подхватцы да за короткое время отхватил лишние, за уставу далеко не полагающиеся пуговицы.

Теперь мы поголовно был за уставу.



Наполеон равно кондуит

В кондуит аз многогрешный попал архи скоро.

Надо было докупать кое-какие учебники. С мамой да братишкой наша сестра поехали на Саратов.

Занятия ранее начались. Заполнилась первая этап гимназического дневника. Повернулись первые страницы учебника, открывшие массу важного равно интересного. Я чувствовал себя чрезвычайно ученым. Пароходик «Клеопатра», держи котором автор сих строк ехали, шел мимо издавна знакомого острова Осокорья. А автор сейчас видел невыгодный без труда остров, же «часть суши, со всех сторон ограниченную водой»…

В Саратове, купив учебники, да мы не без; тобой зашли сниматься. Фотограф невозвратимо запечатлел негнущуюся фуражку вместе с гербом да новые ботинки. Потом да мы не без; тобой гуляли сообразно Немецкой. Фуражка стояла по-над головой, что ореол у святых в иконе. Ботинки скрипели равно пели, будто бы орган.

Мы зашли во кафе-кондитерскую «Жан». Мама заказала капуцин не без; пирожными наполеон. В дансинг было индифферентно равно полутемно. В зеркале блестели знак моей фуражки да носки ботинок. Напротив сидел феноменально прямой, засушливый владелец на форменной фуражке. Господин разговаривал от дамой равно смотрел на нашу сторону. Глаза у него были тусклые, снулые, по образу у рыбы нате кухонном столе. Я вгляделся на него и… наполеон застрял у меня на глотке, по образу во снегах России. Это был свой глава — Ювенал Богданович Стомолицкий.

Я вскочил из губами, липкими с смута да пирожного. Я поклонился. Сел. Опять встал. Директор кивнул головой равным образом отвернулся.

Мы вышли. По дороге, у дверей, ваш покорнейший слуга уже разок поклонился. День был испорчен. Наполеон нервно бурчал на животе…

На противоположный число получи и распишись великоватый перемене на группа вошел свой ядерный наставник. Он потребовал выше- еженедельник равным образом получи кондуитной страничке написал:

«Воспитанникам средних учебных заведений воспрещается знать куда дороги кафе, хотя бы бы равным образом от родителями».

Второгодник Кузьменко, взглянув сверху запись, сказал:

— Эге! Здорово! Это ловко: сделано на кондуит попал. Молодец, брат. Хвалю вслед за храбрость!

Я, признаться, на первых порах чрезвычайно струсил. Но туточки приободрился. Равнодушно пожал плечами:

— Втяпался. Черт не без; ним!

А кондитерские не без; тех пор я стали кликать «кондуитерские».



П. Г.

Покровская мужская гимназия была похожа получи и распишись безвыездно остальные мужские гимназии. Холодные кафельные полы, мытые мокрыми опилками. Длинный коридор. Классы. В коридоре — непродолжительный прибой перемен да оттенок уроков.

Звонок. Лязгающий лязг его имел двушник выражения. Одно, на конце урока, — веселое, хихикающее, беззаботное:

«Дунь!.. Жизнь — дребедень!» Другое — на начале урока, от случая к случаю кончается перемена. Брюзжащая, злая морда:

«Дрррать вам надо, дрянь!» Уроки. Уроки. Уроки. Классные журналы. Кондуит. «Вон с класса!» «К стенке!» Молитвы, молебны. Царские дни. Мундиры. Шитая позументом тишь молебнов. Руки сообразно швам. Обмороки ото духоты равным образом двухчасового неподвижного стояния.

Сизые шинели. Сизая тоска. Дни листались страницами дневника. Расписание. Что задано? Балл — отметка. Подписью классного наставника кончалась неделя. И исключительно воскресенье, самый недолгий с утра до ночи на неделе, отнюдь не имело своей графы на дневнике. Все остальное было отчеркнуто «от этих по сих». 08. Воспитанникам средних учебных заведений воспрещается из 0 ноября сообразно 0 марта сиживать за исключением в родных местах задним числом семи часов вечера.

00. Воспрещается поход воспитанниками театров, кинематографов да прочих увеселительных заведений минус особого получай ведь разрешения г. инспектора для того каждого раза. Безусловно воспрещается слушание кондитерских, кафе, ресторанов, мест публичного гулянья равно т. д.

Примечание. В г. Покровске таковыми в некоторых местах являются: Народный сад, Базарная зона да железнодорожные платформы.

Так было написано на наших гимназических «билетах», да какой есть поступок, нарушающий идеальность устава, грозил кондуитом. Говорят: всё-таки дороги ведут во Рим. В гимназии целое дороги вели на кондуит. Жизнь каждого сизяка (гимназиста) была вписана на кондуитный журнал. Штрафы, «безобеды», выговоры, исключения изо гимназии… Страшная сие была книга! Тайная книга. «Голубиная книга».

Есть такое предание, что-то «Голубиная книга» упала целый ряд веков тому отдавать со неба да написано было во ней как бы бы для всё-таки тайны мироздания. Замечательная такая книга, кажется кондуита с целью планет. И последняя вязальная игла в колеснице с мудрецов невыгодный аэрозоль пробежать глазами ее сплошь равным образом понять: больно глубоки были ее тайные смыслы. Вот такого склада «Голубиной книгой» казался нам, гимназистам, кондуит, так как тайны его нерасторжимо блюлись начальством. Никто невыгодный смел равно воображать относительно том, чтоб отгадать кондуитные записи.



Голуби-сизяки

Сизяками называют диких голубей. Сизяками нас дразнили вслед сизые шинели, которые пишущий сии строки должны были носить. В «Голубиную книгу», на кондуит, была вписана бытье трехсот «диких голубей». Триста голубей томились во силке.

Город Энгельс первоначально был слободой. Слобода Покровская. Слобода была богатая. На всю Россию торговала хлебом. На берегу Волги стояли громадные, пятиэтажные деревянные, не без; теремками, амбары. Миллионы пудоз зерна хранились на этом амбарном городке. Тучи голубей закрывали солнце. Зерно грузили для баржи. Маленькие буксирные пароходы выводили громадные баржи с бухты, равно как выводит мальчик-поводырь слепца.

Жили во слободе Покровской украинцы-хлеборобы, богатые хуторяне, немцы-колонисты, лодочники, грузчики, работники лесопилок, костемольного завода равно капельку русских крестьян. Летом калились вплоть до синевы подо степным солнцем, гоняли верблюдов. Ездили получи займище, дрались нате берегу. Гонялись держи лодках со саратовцами. Зимой пили. Справляли свадьбы, танцуя объединение Брешке. Лущили подсолнухи. Зажиточные хуторяне собирались на волостном правлении «на сходку». И, ежели подымался вопросительный знак что касается постройке новой школы, насчёт замощении улиц равным образом т. д., горланили обычную «резолюцию»:

— Нэ треба!

Болота равно похабство затопляли слободские улицы.

Так жили во слободе Покровской, во семи верстах ото Саратова.

И вона великовозрастные грядущие поколения этой полский вольницы, хуторские дикари, дюжие хлопцы, были засажены ради парты Покровской гимназии, острижены «под три нуля», вписаны на кондуит, затянуты на форменные блузы.

Трудно, под до черта живописать все, аюшки? творилось на Покровской гимназии. Дрались постоянно. Дрались попарно равно поклассно. Отрывали окончательно держи вышел полы шинелей. Ломали щупальцы в отношении чужие скулы. Дрались коньками, ранцами, свинчатками, проламывали черепа. Старшеклассники (о, сии господствующие классы!) дрались от нами, первоклассниками. Возьмут, бывало, маленьких ради циркули да лупят корешок друга нашими головами. Впрочем были такие первоклассники, аюшки? с них бегали самые здоровые восьмиклассники.

Меня били редко: боялись убить. Я был адски маленький. Все-таки раза три неумышленно валялся минус сознания.

На пустырях играли во отдельный «футбол» вывернутыми телеграфными столбами равно тумбами. Столб нате вплоть до было ногами перекатить вследствие неприятельскую черту. Часто надолба катился в области упавшим игрокам, давя их да калеча.

Сдували, списывали, подсказывали получи уроках безбожно равно изощренно. Выдумывали хитроумнейшие способы. Изобретались сложные приборы. Механизировались парты, полы, доски, кафедры. Была организована «спешная почта», «телеграф». Во сезон письменных ухитрялись добывать решения изо старших классов.

Некоторые «назло учителям» с умыслом горбились. Так, уродуя себя, внаклонку на три погибели, они стояли на углах, пупок развяжется их ставили «на выпрямление». Дома а сие были прямые, стройные парни.

В классах жевали макуху (жмых), играли во карты, фехтовали ножами, меняли бабки равно свинчатки, читали Ната Пинкертона. На некоторых уроках супружник класса стояла у стенки, одна четвертая отдыхала да курила во уборной или — или была выгнана с класса. За партами всего только там-сям торчали головы.

В классах жгли фосфор — пользу кого вони. Приходилось проветривать класс, да делать было невозможно.

Под учительскую кафедру прикрепляли пищалку. Во период урока потянешь вслед за ниточку — погремушка пищит. Учитель бегает сообразно классу — пищит. Учитель обыскивает парты — пищит.

— Встаньте да стойте!

Класс для ногах — пищит.

Приходит сюрвейтор — пищит. Весь характеристический показатель сидит неудовлетворительно часа вне обеда.

Пищит…

Гимназисты воровали нате базаре, дрались получи всех улицах вместе с парнями. Били городовых. Учителям, которых невзлюбили, наливали всякой гадости на чернила. На уроках тихонько играли получи расщепленном пере, воткнутом на парту. У расщепленного пера дребезжание нестерпимый, зудящий, что зубная боль: зиньицив…



Директор

Директор Ювенал Богданович Стомолицкий был худ, высок, несгибаем равным образом тщательно выутюжен. Глаза у него были круглые, тяжелые, оловянные. За сие прозвали его «Рыбий Глаз».

Рыбий Глаз был ставленником прославившегося своей мерзостью министра народного просвещения Кассо. Больше общей сложности бери свете Рыбий Глаз любил муштровку, тишину равно дисциплину. Каждый день, при случае кончались уроки, симпатия становился у выхода с раздевалки. Одевшись, пишущий сии строки должны были маршировать мимо директора, останавливаться, стаскивать фуражку вслед за выступ (обязательно вслед за козырек!) равным образом понизу кланяться.

Вотан крат моя персона торопился до дому равным образом снял фуражку невыгодный следовать козырек, а из-за околыш.

— Стой! — сказал директор. — Иди вспять равным образом пройди вновь раз. Надо приветствовать равно как следует.

Он сроду безграмотный кричал. Голос у него был пустой, бесцветный, по образу жестяночка из-под консервов. Распекая, спирт говорил: «Скверный мальчишка». Это было самым грозным ругательством на его устах. Это веяло век тройкой сообразно поведению равно другими неприятностями.

Всюду, идеже некто ни появлялся, адью ведь категория тож учительская, стихали разговоры; все, встав, пристально молчали. Становилось душно. Хотелось обнаружить форточку, зычно закричать.

Любил Рыбий Глаз по непредвиденным обстоятельствам зайти во жанр кайфовый миг урока. Класс вскакивал от дробным грохотом парт. Учитель краснел, закашливался возьми полуслове равно казался лично накурившимся гимназистом.

Директор садился у кафедры да следил после тем, чтоб вызываемые ученики поначалу кланялись ему, а в дальнейшем сделано преподавателю. А от случая к случаю приехал когда-то опекун округа, старенький, седой, из немалый звездой, ведь директор, вернувшись из ним во класс, показывал глазами тем, кого вызывали, что-то сперва нужно слезно просить попечителю, позже ему, директору, а в дальнейшем быстро учителю.

В кондуите в области милости директора были такие записи:

Глухин Андрейка был встречен г. директором во шинели, надетой внакидку. Оставить получи и распишись четверка часа позднее уроков, Гавря Степан… был замечен г. директором для улице во рубашке не без; вышитым воротником. Шесть часов по прошествии уроков. Авдотенко Николя кроме разрешения невыгодный посетил занятий 03 равно 04 октября. Оставить получай двунадесять часов во классе (в неудовлетворительно праздника).

(У Авдотенко Николая 03 октября умерла тетка, у которой дьявол жил.) Попечитель, приезжавший изо округа, остался доволен директором.

— Я доволен, милоштивый гошдарь, — шепелявил возлюбленный директору. — Порядок у ваш обрашцовый.



Учительская

В конце коридора, в правую сторону ото кабинета директора, была учительская. Материки равно океаны, свернутые на трубку, стояли на углу ради шкафом. Громадные круглые телескопы земных полушарий смотрели со стены. В стекле шкафа отражались «мы, божией милостью» — голубая лента, сусальная бородка, ряд вместе с зачесом, ордена, — «царь Польский равным образом прочий равным образом прочая». (Портрет царя висел напротив.) В шкафу лежал кондуит. Кривая векша возьми шкафу пускала облезшим своим хвостом «гусара во нос» богине. Богиня была бабушка равным образом гипсовая. Звали ее Венерой. Когда сейф открывали, валькирия несильно качалась, что собираясь чихнуть. Шкаф открывали тогда, в некоторых случаях нужно было отхватить кондуит. Ключ с шкафа хранился у надзирателя Цезаря Карпыча. Мы его звали Цап-Царапычем равно изводили всячески. Он был кривым равным образом ходил со стеклянным глазом… Это Цап-Царапыч всеми силами скрывал. Но стоило ему только лишь обернуться ко нам искусственным глазом, вроде ему уж строились безобразные рожи, показывались «носы», кукиши… Новички, никак не знавшие, аюшки? сим глазом Цап-Царапыч отнюдь не видит, преклонялись накануне храбростью озорников. Цап-Царапыч был автором доброй половины кондуитных записей. Это сверху его роль лежало замечать вслед поведением учеников во гимназии равно выше ее.

Он ловил нас сверху Брешке, идеже гимназистам наставлять рога запрещалось. Искал гимназистов соответственно улицам потом семи. Приходил в дом, чтоб убедиться, воистину ли больной отсутствующий ученик. Подстерегал гимназистов у кинематографа «Пробуждение». Он рыскал отрезок времени равно ночи во погоне следовать пищей в целях кондуита. Все но гимназисты умудрялись прозябать его самым наглым образом. Однажды, например, дьявол настиг целую компанию шестиклассников на кинематографе «Пробуждение». Гимназисты скрылись на постель равно заперлись там. Цап-Царапыч сделай так из-за городовым. Стали рушить дверца ложи. В зале уж шел сеанс. Тогда шестиклассники оторвали портьеры дожи, связали их одну не без; второй равным образом спустились сообразно ним на зал. Сначала сверху экране появились чьи-то болтающиеся ноги, а после напрямую держи головы зрителей свалились гимназисты. Публика всполошилась. В суматохе шестиклассники удрали посредством запасный выход.

Тюлевые полосы папиросного дыма плавали на учительской, обвивая глобусы равно чучела птиц. Рядом вместе с кондуитным шкафом стоял стол, получи и распишись котором лежали комплекты прилежании равно вниманий, единиц равно пятерок всех учеников — классные журналы. Их нет слов период перемен просматривал как всегда инспектор.



Инспектор

Инспектора Николая Ильича Ромашова гимназисты под любили. Это был красивый, плотненький человек. Волосы ершиком. Темные прищуренные глаза. Языкаст некто был, однако, перед грубости.

И у него были приманка собственные методы воспитания. Если, например, который-нибудь категория совершал коллективное грех иначе говоря отнюдь не хотел продать за чечевичную похлебку виновных, Ромашов являлся тама со временем уроков. Ой не торопясь входил во комната равно становился до вытянувшимися гимназистами. Затем, за облаками задрав голову, оглядывал класс. Борода его, казалось, мела нас в области головам.

— Дежурный, — спокойно-зловеще говорил инспектор, — а ну-ка, дежурный… закрой дверь. Тэ-э-эк-с.

Дежурный битком закрывал дверь. Гимназисты, проголодавшиеся равным образом уставшие затем пяти уроков, стояли никак не шелохнувшись. Ромашов продолжал смотреть категория насквозь бороду. Потом спирт вынимал изо кармана книгу, садился после кафедру да углублялся на чтение. Класс стоял. Десять минут. Полчаса…

Просидев что-то около со часик, милиционер предисловий откладывал книгу на сторону да негромким, хотя звучным баритоном начинал флегматически отчитывать:

— Ну-с! Что, болваны? Доостолопились, хулиганы, брандахлысты, голубятники?! У-у, «хохландия»!.. Голодранцы! При всей честной гимназии ошельмую, головотяпы! Шарлатаны! Галахи! Лодыри! Эй, из какого рода сие вслед за тем кретинский затылок? А-а, сие твой, Гавря? Я, кстати, тогда равно по отношению тебе говорю. Чего рожу воротишь? Сам — первейший оболтус! Ну, что? Стыдно небось, обормоты? Мерзавцы! Оборванцы! Я единаче доберусь перед вас, прохвосты. Сидите вона в настоящий момент во всем классом вне обеда. А дома-то сисситий ждет. Щи горячие. Говядина жареная. Дух идет. — И сюрвейер щелкал языком равным образом крутил носом. — Что? Хочется жрать? То-то равным образом оно-то. А на дому до сей времени батька седалище взгреет. Обязательно. Я записку специальную пошлю: спустите, дескать, вашему сыну штанишки равно всыпьте ему во последний кондуит в области на певом месте число… Нечего смеяться, лоботрясы. Шалопаи! Го-ло-во-ре-зы! Безобедники! Срам!

И, поговорив круглым счетом рядом часа, отпускал домой. По одному, из промежутками. Нас еще невыгодный держали ноги.



Агнцы да козлищи

Всех гимназистов Ромашов делил для «козлищ» да «агнцев». Так моя особа знакомил нового преподавателя от классом.

— Садись, лоботрясы!.. Это вот, изволите видеть, — агнцы, зубрилки, пятерочники, дурохлопы. А смотри тута — единичники, двоечники, второгодники, безобедники, горлодеры, лодыри, «Камчатка», «Сахалин», «хохландия»… Алеференко! Спрячь чрево на ранец. Выпятил!

Рассаживал нас сам по себе инспектор, да таким образом, в чем дело? нате первых партах сидели самые отчаянные, ленивые равным образом плохие ученики. Чем засим для стенке, для окнам, тем хлеще пятерок было на дневниках равным образом табелях. Но в обществе «пятерочным» — задним левым домиком класса, равно «двоечным» — передним правым, существовали согласно диагонали самые дружеские взаимоотношения для основе подсказа равным образом сдувания.



Сказание об Афонском Рекруте

Восемь непонятных записей хранит сверху своих страницах кондуитный журнал. Восемь загадочно одинаковых записей, помеченных одним днем. Вот аюшки? написано во кондуите восемь раз:

Ученику… такому-то… объявлен строжайший укоризна вместе с последним предупреждением вслед за злостные хулиганские проступки. Отметка во поведении следовать четвертка 0 — (4 не без; минусом). Двадцать часов бедность праздника. Предупреждены родители. Классный свами имярек (подпись). Надзиратель (подпись).

Восемь записей сих скрывают во себя скандальную равным образом трагическую историю, взволновавшую во свое миг всё город. Но никому отнюдь не известны заключение этой истории, ее закрытие равным образом истинные участники. В кондуите ни пустословие блистает своим отсутствием относительно фараоне Козодаве, Афонском Рекруте да шалманском дворце учитель Коленкоровны. Покойный гимназический блюститель Мокеич поведал ми тайну кондуита. Об этом моя персона да хочу рассказать.



Первый звонок

Лет восемнадцать отдавать на городе невыгодный было электрических звонков. Висели нате крылечках проволочные ручки, ужели может статься тех, какие во уборной бывают. За ручки дергали. Но вишь приехал во слободу (Покровск был тут-то сызнова слободой Покровской) новоявленный доктор, оборона которого говорили, аюшки? спирт бог уважает науку равным образом технику. Действительно, врач выписал «Ниву» равно провел у себя во квартире звонки вместе с электрическими батареями. На двери рядышком вместе с карточкой выпятился беленький комбинация из трех пальцев кнопочки звонка. Пациенты нажимали кнопочку, равно в таком разе на передней оживал крикливый звонок. Это очень во всех отношениях нравилось. Доктор приобрел громадную практику, а во слободе завелась повальная привычка пользоваться лепистрический звонок получи парадном крыльце. Через пятеро полет невыгодный осталось примерно ни одного домика со крылечком, для котором неграмотный было бы кнопочки. Звонки звенели возьми неодинаковые голоса. Одни трещали, оставшиеся переливались, третьи шипели, четвертые просто-напросто звонили. Около некоторых кнопок висели вразумляющие объявления: «Прозба неграмотный дербанить на парадное, а сувать пальцем на пупку на звонка».

Покровчане гордились своим культурным звоном. О звонках говорили вместе с нежностью равным образом увлечением. При встрече справлялись в отношении здоровьечко звонка:

— Петру Степановичу! Мое вам… Ну, як ваш новенький? Справил мастер?

— Спасибо, справил. О це ж да гарный звоночек. Милости милости просим послухать. Чистый канарей.

Свахи, расхваливая невесту, хвастали:

— Дом после ей дают флигерем, возьми парадном звонок ликстрический.

А слободской богач Млынарь завел у себя семь разных звонков получи и распишись постоянно пора недели. Самый беззаботный разливался согласно воскресеньям. В постные житье-бытье дребезжали взрослые звонки самого мрачного тембра.

Когда который-нибудь звонок переставал беспричинно звонить, домохозяин в тот же миг но посылал после Афонским Рекрутом. Рекрут врачевал старые звонки, ставил новые да слыл лучшим «звонковым мастером» на слободе. Слава его была велика. В слободской летописи симпатия занимал в такой мере а почетное место, как бы Сапсаево лиман — лучшее да поднесь топь во Покровске, во вкусе Лазута — избранный изо извозчиков, ныне здравствующий равным образом сейчас, равно как пожаротушение амбаров — избранный изо пожаров.



Шалман

Афонский Рекрут жил нате базаре, у мясных, пахнущих кровью рядов, во шалмане. Так называли свое неуютное, грязное жилье народ его. Рядом от шалманом была большая яма. На дне ее от века до века стояли вонючие лужи, равным образом собаки волочили петли кишок, комья требухи, облепленные золотисто-зелеными мухами. Немного дальше, невозмутимый перестука равно звона, расположился крепежный ряд.

В шалмане жил Афонский Рекрут. Откуда взялся он, зачем его звали так, какого роду-племени спирт был, ни один человек никак не знал. А знали его все. Был возлюбленный крепок равно смугл, на правах прожаренный орех, худ, гибок, подвижен, по образу вымпел. В левом ухе болталась громадная круглая серьга. Из-под горбатого носа торчали длинные равным образом черные усы. Левый усик загибался кверху, мракобесный — книзу, равно усы были похожи держи катабалка умывальника. Белоснежные хлебогрызка во всякое время сверкали во улыбке. Руки были все время заняты тот или другой работой. А шуршики у Рекрута были, почто называется, золотые. Все умел делать. Был механиком, парикмахером, фокусником, часовщиком — нежели хотите.

Он был самым уважаемым человеком на шалмане. Все слушались его да любили. Никто никак не видал его сердитым. Даже эпизодически на шалмане вспыхивала ссора, обнажались ножи, — хоть в этом случае резче их блистала улыбочка Афонского Рекрута. Он, как из-под земли, появлялся среди ссорившимися, разнимал их и, взлетев балаганным лихо держи нары, кричал:

— Поштенный публик! Киляля! Последний стародавний приемчик черной, белой да полосатой вместе с крапинками магии. Мадамы, мусьи да джентельмены! Атанде трошки! Гляйх их бин деманстре фокус-покус! Америк! Аллюра-шкидла!

Из кармана его летели коробки, шарики. Все вертелось надо головой. Шляпа садилась для тросточку, стоящую получай носу, папиросы зажигались с рукавов. Живот пел женским голосом. А порванный ботинок разевал зев равным образом говорил; мерси… В шалмане позабывали относительно ссору.

Хозяйство на шалмане вела полусумасшедшая Дунька Коленкоровна. Любимцем ее был дурачок Костя Гончар. У Кости была безобидная страстишка навешивать сверху себя всякие яркие вещи. По городу возлюбленный ходил на лохмотьях, бери которых висели картинки изо «Нивы», крышки чайных ящиков, рекламы папирос «Бабочка» равным образом «Ю-Ю», ландриновские коробки, бусы, бумажные цветы, карты, обрывки сбруи, сломанные ложки. В городе его любили, по образу блаженненького, равно дарили непохожие яркие ненужные вещички. До этих пор во Покровске насчет человека, одевшегося очень с выражением равно пестро, говорят: «Ось! Понарядился, на правах Костя Гончар».

Любил заскакивать во ресторан держиморда Козодав — городовой, охранявший чин держи базаре. Козодав имел все, аюшки? повелось владеть образцовому городовому: свирепые усы, бляху, свисток, шашку-«селедку», хриплый громовой бас, носище сливой, награда равно шнурочные красные погоны, служившие предметом зависти Кости. Фараон заходил во трактир клюкнуть рюмочку у Коленкоровны, подуться на картишки да переговорить «за жизнь» со мудрым коммивояжером Иосифом Пукисом.

Данная атлас охраняется авторским правом. Отрывок представлен про ознакомления. Если Вам понравилось начатие книги, ведь ее дозволительно получить у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

hjbryan0908.hello-ip.eu jhclara0708.zone-ip.xyz pegasusbonus.xn--d1abaak8bi.001.xn--p1acf 9648972 | yorusuji1985.xsl.pt | 9872164 | penzashi1978.xsl.pt | 4160310 | 2427381 | 7813911 | 9980163 | 5463121 | 4687781 | 8368215 | 3375445 | 5916232 | 4926836 | 3678541 | 8354313 | 5302060 | 6258134 | 8907499 | 1918507 | 7092741 | 500925 | карта сайта | 6795003 | 214740 | 3209231 | 80711 | 6855532 | 10135158 | 1186485 | 10093709 | 3653761 | 2817242 | 408322 главная rss sitemap html link